Бабушка

Вытаскивая наверно двадцатый гвоздь, совсем выбился из сил, как будто каждый из них цеплялся за дерево и был загнут с обратной стороны. Устал и завалился на диван с матерчатой обивкой, прихватив фотоальбом со старыми фотографиями. Облокотившись на подушку, переворачивал страницу за страницей, разглядывая бесстрастные лица людей прошлого века. Никто из них не улыбался. Принято так было, наверное. Нашел фотографию своего молодого деда, в обнимку с бабушкой, в доме с которой я находился.

— Почему мне дед про неё никогда не рассказывал? — задумался я, переворачивая очередную страницу. Фото на следующей странице заставило меня чуть ли подпрыгнуть на диване. С ветхой фотографии на меня смотрел тот самый молодой офицер, так похожий на меня и… мой утренний гость в клетчатом плаще. На одной фотографии, рядом… возле тех самых высохших яблонь в палисаднике. Только нет ни дома напротив, ни асфальтной дороги.

— Перегрелся. Поспать надо, — решил я. Есть уже не хотелось. Всё тело было каким-то вялым и неимоверно уставшим. С мыслью, что надо обязательно заняться своей физической формой, я и уснул. Под неё всегда хорошо засыпалось.

— Максим… — шепотом позвал меня чей-то голос над самым ухом. — Спасибо…

Я открыл глаза, видимо, голос мне приснился. За окном было уже темно, виднелись какие-то созвездия, названия которых я никогда не знал. Кроме Большой и Малой медведицы.

Часов двенадцать проспал, вымотала неделя без выходных.

— Зарабатывание денег бесследно не проходит для организма, — всегда внушала мне мама по телефону.

— Их отсутствие тоже, — обычно парировал я, и наш спор затягивался надолго.

«Надо будет ей позвонить как вернусь в город», — решил я и, поднявшись с дивана, пошел включать свет.

Выключатель пыхнул синей искрой, и я отдернул руку. Некачественная проводка — не очень хороший факт при продаже дома. Выключатели в остальных комнатах вообще не подали признаков жизни.

Подсвечивая телефоном, я нашел керосиновую лампу. В ней что-то болталось, достав из кармана зажигалку, я поднес её к фитилю. Маленький язычок огня затрепетал, тускло освещая зал и темные проходы в другие комнаты.

В таком свете развешанные по стенам фотографии смотрелись ещё неприятнее, в зеркала смотреть вообще не решался. Словно боялся увидеть там кого-то, кроме себя.

Пошел зачем-то к той двери, из которой старательно вытаскивал днем гвозди. Наверно, я вытащил их все — потому что дверь была слегка приоткрыта, и оттуда пахло какой-то гнилью, мазутом и ещё непонятно чем.

Покрепче взяв в руку гвоздодер и с керосинкой в другой я вошел в кладовку.

Ничего такого. Помещение два на два, деревянный ящик в углу и… клетчатый плащ. С выбеленной стены на меня смотрела большая фотография моей бабушки в какой-то странной мешкообразной одежде с непонятными витиеватыми символами на ней.

Так и не дав себе ответа, почему фотография висит здесь, а не со всеми в зале, мне ужасно захотелось уехать и как можно быстрее. Керосинка и фотоальбом были достаточным трофеем для моей коллекции.

Но мне захотелось ещё что-нибудь. Я быстро вскрыл гвоздодером деревянный ящик, на дне которого увидел замотанный в старую тряпку какой-то предмет. Предчувствие, что добыча будет ценной, охватило меня. Я достал из тряпки бережно смазанный… пистолет Макарова и две обоймы. Тряпка пропитана чем-то коричневым, но это не смазка. Я отложил гвоздодер в сторону и подсветил дополнительно телефоном.

— Похоже на засохшую кровь, — пронзила ужасом мысль, а неровное пламя керосинки отбрасывало причудливые тени за моей спиной. Наступил ногой на что-то твердое. Деревянная крышка, ведущая в подпол. Полезть туда героизма мне не хватило. Пнул ногой звякнувшее металлическое кольцо на крышке. Удивился его отполированности, как будто им часто пользовались.

Хлопнувшая дверь за моей спиной лишила меня остатков храбрости и желания дальнейших поисков. С лампой в одной руке и пистолетом в другой я стремглав понесся к выходу мимо кухни.

Поворачивать голову и смотреть туда не стоило. Лучше бы я пробежал мимо ровно по коридору. Но я посмотрел, и, наверное, буду жалеть об этом долго.

Мой привычный мир рухнул. На веревке, подвешенной к потолку, висела моя бабушка, а на стуле, запрокинув разбитую голову навзничь, сидел мой утренний гость.

Но это не было венцом происходящего. Бабушка повернулась на своей вытянутой шеей и призывно протянула ко мне руки. Поднялся и мужчина с половиной головы со стула и пошел ко мне. По ним было видно, что с жизнью они расстались очень давно.

Меня с головы до пят окатило ледяной волной ужаса. Темные склизкие пальцы со спадающими ногтями, тянувшиеся ко мне, были омерзительны, но веревка не давала телу бабушки приблизиться ко мне. А от мужчины с половиной головы и темным невидящим глазом стоило спасаться бегством, и немедленно.