Единственным человеком, который знал все доподлинно, была Симка. Она знала, что происходит в комнате Носихина. Носихин, пьяный, сидит с утра боком к двери, а к комоду задом и бьет себя в грудь кулаком или стучит по столу так, что на скатерть из стакана выплескивается водка. Она знала, что за шкафом у Ляликова потеют от страха подмышки и подрагивает на шее розовый жирок. Наконец, она знала, что вопли скоро утихнут и пойдут рассуждения, и тогда уже можно будет пустить к нему Ляликова с известием. Тогда он не тронет Ляликова. И ее не станет кусать, а пойдет в продмаг за полотно за водкой.
Добавить в моё избранное
16 мин, 15 сек 7783
— Выпьем, Симка! — неслось из носихинской комнаты, а потом: — Дур-ак! Дур-ак! Дур-ак! — и снова: — Выпьем, Симка!
Под визг оглохшего водопроводного крана, под сиплые крики Носихина Симка — всклокоченная старуха с бельмом на глазу и костлявыми сухими конечностями — волчком носилась по кухне, то кидаясь к горе начищенного лука, то выгребая что-то со дна огромного медного таза, а то вдруг замирала, прильнув к носихинской двери, пугаясь коротких пауз.
— Выпьем, Симка! — гудело и переливалось по всей квартире. — Выпьем, старая сука!
Но вот выкрики стали глуше. За дверью теперь что-то сопело, свистело, чавкало. Горловые звуки перемежались с утробными. Наконец, пошли рассуждения. Симка и Ляликов слушали их, вывернув по собачьи уши, тихо вздрагивая от угроз и ругательств.
— Оставили своего папулю, сволочи! — неслось из-за носихинской двери. — Я их всех раздавлю! Я главное слово знаю! Я могу бросить им кусок. Я могу потесниться. Но для кого? Нешто для Симки? А разве Симка человек? Собака. А ее рыжий выкормыш? Собака. Дармоеды. Забыли, кто я такой! Урок мой забыли!
Тем временем Симка, желтая и взъерошенная, тянула Ляликова из-за шкафа: «Иди, иди, недоносок, иди, рыжая падаль, сейчас самое время!» Тот, хоть и упирался, но шел, пока оба они не оказались перед дверью. Рывком приоткрыв ее, Симка отскочила в сторону.
Носихин сидел посреди комнаты, развалясь на стуле огромным телом, тяжело и прочно расставив ноги, свесив перед животом венозные короткопалые руки. На широком лице его, заменяя глаза, желтели два сомкнутых мякотных мешочка, в которых временами виднелась мокрая и стыдливая щелка.
— Милости просим, милости просим, уважаемый, — заревел-загудел Носихин, заметив Ляликова. — Пришел навестить одинокого старого человека? Оч-ч-чень благородно. Ну что ж, заходи, любезный.
Ляликов сделал деревянный шаг и остановился.
— Да ты проходи, проходи, голубчик, — рокотал откинувшийся назад Носихин. — Ну, что новенького? Колдуешь?
— Но Вы же знаете, что я не колдун! — зашелся вдруг торопливым тенорком Ляликов. — Вы же знаете мое дело. И способности мои знаете, так что же разговаривать, — он чуть не плакал от обиды.
— Но, но, но! Поговори у меня! — рявкнул Носихин, блеснув холодными глазными расщелинами, но потом предложил безразлично: — Подойди ка ко мне поближе.
Уловив одобрительный блеск носихинских щелок, Ляликов рванулся к двери, которая со свистом захлопнулась за ним.
Потом приоткрылась, пропуская голову Ляликова с неожиданно большим грязным ухом. Голова Ляликова какое-то время подрагивала, прежде чем сообщить хозяину новость. Наконец, разрешилась:
— Свеженький ожидается. Доброволец. Нынче вечером. Это мы с Серафимой Харитоновной поработали.
— Но, но, но! — продолжал гудеть Носихин, загораясь красными угольками в жадных мешочках. — Но, но, но!
— Так что Вы нас учтите, Вы уж попомните, — прозудел в двери Ляликов и заискивающе уточнил: — Так во сколько же?
— Как обычно, — холодно и брезгливо отвечал Носихин и, помедлив, добавил: — Будешь вместо шефа.
Голова в двери понимающе дернулась и исчезла.
В квартире стало необычайно тихо. Симка и Ляликов, озабоченные предстоящими приготовлениями, перешептывались на кухне. Носихин, приросший к стулу посреди своей комнаты, ушел в предвкушение. Челюсть у него отвисла, а движущийся во рту язык влажным комом гладил то справа, то слева передние зубы. Однако было в Носихине притягивающее — надежность и устойчивость, будто внутри него стояли стены, грубые, замшелые, но от этого еще более прочные, и он, обмякнув, мог в любую минуту прислониться к ним и дать рядом место всем хлипким и неуверенным в себе существованиям. Но прочность их не слабела от этого — напротив, люди, которым помогал Носихин, подпирали собою эти стены или даже ложились в них кирпичами.
Любимым занятием Носихина было пугать в подъезде запозднившихся девушек. Не брезговал он и случайными прохожими, соседями и гостями соседей. А иногда и к нему приходили гости, которых приводили кормившиеся при Носихине Симка и Ляликов. Носихин никогда не боролся с жертвами. Одного блика из его набрякших мешочков было достаточно, чтобы они в трепете подставляли ему свои лакомые кусочки. Когда он ел, щелки на лице его исчезали вовсе, а мешочки туго смыкались. Взгляд его невидимых глаз обращался вовнутрь. По лицу его проносились отсветы утробных блужданий и трансформаций съеденного. Жуток он был в эти минуты, и никто не отваживался к нему подступиться.
Насытившись, Носихин добродушно позволял лакомиться подручным, поглядывая только за тем, чтобы не было смертного исхода.
Первыми после Носихина налетали Симка и Ляликов. Симка грызла у жертвы пальцы и жадно обгладывала их, оставляя зачем-то по одному на каждой конечности. Ляликов же, мучимый вопросами пола, сразу устремлялся к паху. Больше его ничего не интересовало.
Под визг оглохшего водопроводного крана, под сиплые крики Носихина Симка — всклокоченная старуха с бельмом на глазу и костлявыми сухими конечностями — волчком носилась по кухне, то кидаясь к горе начищенного лука, то выгребая что-то со дна огромного медного таза, а то вдруг замирала, прильнув к носихинской двери, пугаясь коротких пауз.
— Выпьем, Симка! — гудело и переливалось по всей квартире. — Выпьем, старая сука!
Но вот выкрики стали глуше. За дверью теперь что-то сопело, свистело, чавкало. Горловые звуки перемежались с утробными. Наконец, пошли рассуждения. Симка и Ляликов слушали их, вывернув по собачьи уши, тихо вздрагивая от угроз и ругательств.
— Оставили своего папулю, сволочи! — неслось из-за носихинской двери. — Я их всех раздавлю! Я главное слово знаю! Я могу бросить им кусок. Я могу потесниться. Но для кого? Нешто для Симки? А разве Симка человек? Собака. А ее рыжий выкормыш? Собака. Дармоеды. Забыли, кто я такой! Урок мой забыли!
Тем временем Симка, желтая и взъерошенная, тянула Ляликова из-за шкафа: «Иди, иди, недоносок, иди, рыжая падаль, сейчас самое время!» Тот, хоть и упирался, но шел, пока оба они не оказались перед дверью. Рывком приоткрыв ее, Симка отскочила в сторону.
Носихин сидел посреди комнаты, развалясь на стуле огромным телом, тяжело и прочно расставив ноги, свесив перед животом венозные короткопалые руки. На широком лице его, заменяя глаза, желтели два сомкнутых мякотных мешочка, в которых временами виднелась мокрая и стыдливая щелка.
— Милости просим, милости просим, уважаемый, — заревел-загудел Носихин, заметив Ляликова. — Пришел навестить одинокого старого человека? Оч-ч-чень благородно. Ну что ж, заходи, любезный.
Ляликов сделал деревянный шаг и остановился.
— Да ты проходи, проходи, голубчик, — рокотал откинувшийся назад Носихин. — Ну, что новенького? Колдуешь?
— Но Вы же знаете, что я не колдун! — зашелся вдруг торопливым тенорком Ляликов. — Вы же знаете мое дело. И способности мои знаете, так что же разговаривать, — он чуть не плакал от обиды.
— Но, но, но! Поговори у меня! — рявкнул Носихин, блеснув холодными глазными расщелинами, но потом предложил безразлично: — Подойди ка ко мне поближе.
Уловив одобрительный блеск носихинских щелок, Ляликов рванулся к двери, которая со свистом захлопнулась за ним.
Потом приоткрылась, пропуская голову Ляликова с неожиданно большим грязным ухом. Голова Ляликова какое-то время подрагивала, прежде чем сообщить хозяину новость. Наконец, разрешилась:
— Свеженький ожидается. Доброволец. Нынче вечером. Это мы с Серафимой Харитоновной поработали.
— Но, но, но! — продолжал гудеть Носихин, загораясь красными угольками в жадных мешочках. — Но, но, но!
— Так что Вы нас учтите, Вы уж попомните, — прозудел в двери Ляликов и заискивающе уточнил: — Так во сколько же?
— Как обычно, — холодно и брезгливо отвечал Носихин и, помедлив, добавил: — Будешь вместо шефа.
Голова в двери понимающе дернулась и исчезла.
В квартире стало необычайно тихо. Симка и Ляликов, озабоченные предстоящими приготовлениями, перешептывались на кухне. Носихин, приросший к стулу посреди своей комнаты, ушел в предвкушение. Челюсть у него отвисла, а движущийся во рту язык влажным комом гладил то справа, то слева передние зубы. Однако было в Носихине притягивающее — надежность и устойчивость, будто внутри него стояли стены, грубые, замшелые, но от этого еще более прочные, и он, обмякнув, мог в любую минуту прислониться к ним и дать рядом место всем хлипким и неуверенным в себе существованиям. Но прочность их не слабела от этого — напротив, люди, которым помогал Носихин, подпирали собою эти стены или даже ложились в них кирпичами.
Любимым занятием Носихина было пугать в подъезде запозднившихся девушек. Не брезговал он и случайными прохожими, соседями и гостями соседей. А иногда и к нему приходили гости, которых приводили кормившиеся при Носихине Симка и Ляликов. Носихин никогда не боролся с жертвами. Одного блика из его набрякших мешочков было достаточно, чтобы они в трепете подставляли ему свои лакомые кусочки. Когда он ел, щелки на лице его исчезали вовсе, а мешочки туго смыкались. Взгляд его невидимых глаз обращался вовнутрь. По лицу его проносились отсветы утробных блужданий и трансформаций съеденного. Жуток он был в эти минуты, и никто не отваживался к нему подступиться.
Насытившись, Носихин добродушно позволял лакомиться подручным, поглядывая только за тем, чтобы не было смертного исхода.
Первыми после Носихина налетали Симка и Ляликов. Симка грызла у жертвы пальцы и жадно обгладывала их, оставляя зачем-то по одному на каждой конечности. Ляликов же, мучимый вопросами пола, сразу устремлялся к паху. Больше его ничего не интересовало.
Страница 1 из 5
