Единственным человеком, который знал все доподлинно, была Симка. Она знала, что происходит в комнате Носихина. Носихин, пьяный, сидит с утра боком к двери, а к комоду задом и бьет себя в грудь кулаком или стучит по столу так, что на скатерть из стакана выплескивается водка. Она знала, что за шкафом у Ляликова потеют от страха подмышки и подрагивает на шее розовый жирок. Наконец, она знала, что вопли скоро утихнут и пойдут рассуждения, и тогда уже можно будет пустить к нему Ляликова с известием. Тогда он не тронет Ляликова. И ее не станет кусать, а пойдет в продмаг за полотно за водкой.
Добавить в моё избранное
16 мин, 15 сек 7788
Жертвы добивались редко. Обычно они уходили полуживыми и продолжали еще какое-то время свое никчемное земное странствие. Некоторых же из сострадания доедали. Иногда устраивались ночные пиры и в дело пускались сковороды, большой медный таз и запасы Симкиного лука. Носихин тогда сам отправлялся в продмаг за водкой. Шел тяжело, серьезно. Две бутылки он нес в авоське, третью прятал за пазухой.
Обычно же он питался всухомятку, находя в этом особую прелесть живой импровизации. В этих случаях жертвы отделывались лишь небольшими потерями и повреждениями. Полусъеденные навсегда прилеплялись к Носихину, чувствуя, что утраченные ими части живут еще в нем, притягиваясь то ли этими своими частями, то ли смутной надеждой с помощью самого Носихина восполнить свои изъяны. Именно поэтому вокруг Носихина ходило так много калек и уродов всех мастей. Уроды эти в знак особого поощрения допускались на ночные пиршества, однако при одном твердом условии: приходить со своей водкой.
Нельзя сказать, чтобы Носихин страдал от окружающего безобразия, напротив, он был уверен в его необходимости и принимал свое окружение как неизбежную продовольственную среду, без которой его жизнь стала бы невозможной. Таков был Носихин.
Катов был из тех людей, которые все делают вместо. Он спал вместо того, чтобы есть, ел вместо того, чтобы работать, и уныло влачил служебное существование вместо того, чтобы спать, есть и наслаждаться. Ве это приводило к тому, что вместо Катова всегда оказывался кто-то другой, но и вместо этого другого был еще кто-то. У последнего был осторожный носик, сползающие очки и сухие горячие руки.
В животе Катова висела сонетка, за которую кто-то постоянно дергал. И тогда в его груди раздавался звонок. Звон был тупой, металлический — привыкнуть к нему было невозможно. От страха, что кто-то войдет или случится что-нибудь непоправимое, у Катова деревянела шея. «Что Вам нужно?» — испуганно спрашивал Катов. Ответа не было — дребезжание продолжалось.
Не доверяя медикам, Катов занимался самолечением, состоящим в чтении книг о демонах, духах и перевоплощениях. Книги эти доставляла ему благообразная старушка с бельмом на глазу, Серафима Харитоновна Кисова, сухенькая, строгая, седая. Взамен Катов дарил ей пакетики лука, который она брала у него всякий раз с умилением, и позволял ей теребить свои пальцы. «Ешьте лук-порей, — восторженно шептала Катову Серафима Харитоновна, перебирая его пальцы, как четки, — последствия Вы увидите сами.» Единственный глаз ее при этом закатывался.
Но Катов не верил в лук-порей, тем более что книги Серафимы Харитоновны ему также не помогали. Звон внутри него нарастал, а временами добавлялся скрежет, какой издают иногда старинные часы перед боем.
Как-то заманив на чердак соседскую Варьку, брызгавшую слюной идиотку, и провозившись с ней около часа, Катов заметил, что звоны его отступили. И в нем опять всколыхнулась надежда. Теперь не проходило и дня без приключений. Но с женщинами ему было тяжело. Издали они волновали его, но, оказавшись с ними рядом, он чувствовал раздражение и скуку. Отвлекая Катова от главной заботы, они забивали его голову ерундой. К тому же они требовали деньги, которых и так было мало. Мрачно избегая женщин и пугливо чураясь бросавшейся к нему с визгом идиотки, Катов стал искать близости с духами.
Сначала шли сплошные неудачи и срывы: силуэты таяли, тени ускользали. Но Катов оказался настойчив и, наконец, наладил контакт. Духи изредка приходили к нему, и хотя нельзя было знать заранее времени их прихода, Катов чувствовал непозволительное благополучие и уже томился от этого. Духи тоскующие и сокрушенные его не посещали, а только темные, дикие и неистовые. Это были в основном духи-вакханки, любительницы оргий с плясками, прыжками, щипками, долгими, глубокими соитиями. Иногда Катов сам пускался в пляс, и ему даже нравилось, как в темноте двигались стулья, подпрыгивали блюдца, очки, книги. В нем стала пропадать неуверенность, появилась развязность и изощренность.
Но и в этих астральных соитиях, когда в руках у него переливалось зеленоватое пламя и он радостно вздрагивал от тонких и ярких покалываний, Катов оставался верен себе — в самый последний момент он или исчезал сам, или заменял одну партнершу другой, а другую третьей и так далее. Теперь, погружаясь в беспамятство, Катов отовсюду ждал подвохов и предательств. Звоны снова вернулись и освоились в нем. Спасения больше не было. Оставалась одна тупая надежда — на чудо. Как раз в это время Серафима Харитоновна Кисова принесла ему весть о Носихине. Есть-де такой секретный человек — людям помощник. Слово он одно знает — от него людям спасение.
Вся жизнь Катова превратилась теперь в одно ожидание. Стал он ждать по утрам, жадно перелистывая книги, которые снова стала носить ему Кисова, и вечерами, нервно прислушиваясь к стукам и шорохам в прихожей, и по ночам, приподымая голову с подушки и пугливо всматриваясь в темнеющие углы.
Обычно же он питался всухомятку, находя в этом особую прелесть живой импровизации. В этих случаях жертвы отделывались лишь небольшими потерями и повреждениями. Полусъеденные навсегда прилеплялись к Носихину, чувствуя, что утраченные ими части живут еще в нем, притягиваясь то ли этими своими частями, то ли смутной надеждой с помощью самого Носихина восполнить свои изъяны. Именно поэтому вокруг Носихина ходило так много калек и уродов всех мастей. Уроды эти в знак особого поощрения допускались на ночные пиршества, однако при одном твердом условии: приходить со своей водкой.
Нельзя сказать, чтобы Носихин страдал от окружающего безобразия, напротив, он был уверен в его необходимости и принимал свое окружение как неизбежную продовольственную среду, без которой его жизнь стала бы невозможной. Таков был Носихин.
Катов был из тех людей, которые все делают вместо. Он спал вместо того, чтобы есть, ел вместо того, чтобы работать, и уныло влачил служебное существование вместо того, чтобы спать, есть и наслаждаться. Ве это приводило к тому, что вместо Катова всегда оказывался кто-то другой, но и вместо этого другого был еще кто-то. У последнего был осторожный носик, сползающие очки и сухие горячие руки.
В животе Катова висела сонетка, за которую кто-то постоянно дергал. И тогда в его груди раздавался звонок. Звон был тупой, металлический — привыкнуть к нему было невозможно. От страха, что кто-то войдет или случится что-нибудь непоправимое, у Катова деревянела шея. «Что Вам нужно?» — испуганно спрашивал Катов. Ответа не было — дребезжание продолжалось.
Не доверяя медикам, Катов занимался самолечением, состоящим в чтении книг о демонах, духах и перевоплощениях. Книги эти доставляла ему благообразная старушка с бельмом на глазу, Серафима Харитоновна Кисова, сухенькая, строгая, седая. Взамен Катов дарил ей пакетики лука, который она брала у него всякий раз с умилением, и позволял ей теребить свои пальцы. «Ешьте лук-порей, — восторженно шептала Катову Серафима Харитоновна, перебирая его пальцы, как четки, — последствия Вы увидите сами.» Единственный глаз ее при этом закатывался.
Но Катов не верил в лук-порей, тем более что книги Серафимы Харитоновны ему также не помогали. Звон внутри него нарастал, а временами добавлялся скрежет, какой издают иногда старинные часы перед боем.
Как-то заманив на чердак соседскую Варьку, брызгавшую слюной идиотку, и провозившись с ней около часа, Катов заметил, что звоны его отступили. И в нем опять всколыхнулась надежда. Теперь не проходило и дня без приключений. Но с женщинами ему было тяжело. Издали они волновали его, но, оказавшись с ними рядом, он чувствовал раздражение и скуку. Отвлекая Катова от главной заботы, они забивали его голову ерундой. К тому же они требовали деньги, которых и так было мало. Мрачно избегая женщин и пугливо чураясь бросавшейся к нему с визгом идиотки, Катов стал искать близости с духами.
Сначала шли сплошные неудачи и срывы: силуэты таяли, тени ускользали. Но Катов оказался настойчив и, наконец, наладил контакт. Духи изредка приходили к нему, и хотя нельзя было знать заранее времени их прихода, Катов чувствовал непозволительное благополучие и уже томился от этого. Духи тоскующие и сокрушенные его не посещали, а только темные, дикие и неистовые. Это были в основном духи-вакханки, любительницы оргий с плясками, прыжками, щипками, долгими, глубокими соитиями. Иногда Катов сам пускался в пляс, и ему даже нравилось, как в темноте двигались стулья, подпрыгивали блюдца, очки, книги. В нем стала пропадать неуверенность, появилась развязность и изощренность.
Но и в этих астральных соитиях, когда в руках у него переливалось зеленоватое пламя и он радостно вздрагивал от тонких и ярких покалываний, Катов оставался верен себе — в самый последний момент он или исчезал сам, или заменял одну партнершу другой, а другую третьей и так далее. Теперь, погружаясь в беспамятство, Катов отовсюду ждал подвохов и предательств. Звоны снова вернулись и освоились в нем. Спасения больше не было. Оставалась одна тупая надежда — на чудо. Как раз в это время Серафима Харитоновна Кисова принесла ему весть о Носихине. Есть-де такой секретный человек — людям помощник. Слово он одно знает — от него людям спасение.
Вся жизнь Катова превратилась теперь в одно ожидание. Стал он ждать по утрам, жадно перелистывая книги, которые снова стала носить ему Кисова, и вечерами, нервно прислушиваясь к стукам и шорохам в прихожей, и по ночам, приподымая голову с подушки и пугливо всматриваясь в темнеющие углы.
Страница 2 из 5
