Единственным человеком, который знал все доподлинно, была Симка. Она знала, что происходит в комнате Носихина. Носихин, пьяный, сидит с утра боком к двери, а к комоду задом и бьет себя в грудь кулаком или стучит по столу так, что на скатерть из стакана выплескивается водка. Она знала, что за шкафом у Ляликова потеют от страха подмышки и подрагивает на шее розовый жирок. Наконец, она знала, что вопли скоро утихнут и пойдут рассуждения, и тогда уже можно будет пустить к нему Ляликова с известием. Тогда он не тронет Ляликова. И ее не станет кусать, а пойдет в продмаг за полотно за водкой.
Добавить в моё избранное
16 мин, 15 сек 7789
Но секретный человек не являлся. Подзадумался Катов. Остыл малость, но надежды не потерял. И легче вроде бы ему стало, звоны поутихли. Зачастила к нему Кисова — пальцы ему теребила. Приходили духи, он принимал их рассеянно и отпускал ни с чем. А секретного человека все не было и не было.
И наконец, наступил день, которого он ждал с замиранием звона и трепетом — старуха Кисова велела приготовиться и ждать ее к вечеру: она сама-де за ним придет и поведет его, куда следует. Весь день у Катова не звонило. И делал он все, не пропадая, спокойно и сознательно: постирал носки, почистил ботинки. Вечером сел за стол и стал ждать. И жаль ему стало всей его прежней жизни, потому, что чувствовал, что новая начинается.
«Да, я пойду к нему, к этому человеку, — думал Катов, и больная улыбка освещала его измученное лицо, — я брошусь к его ногам, я упрошу спасти меня и он мне поможет. он избавит меня от звонов и скрежетов, и я сумею наконец прорваться в тихие пространства, и я стану свободен. Да, я понял, я уверился, человек не может сам себе помочь. Человек во тьме тычется, как слепой о стены. Но он — он может мне помочь. И он не пожалеет меня — он меня спасет. Пусть потребует какую угодно плату, пусть — я готов. Я решился и не отступлю.»
Так думал Катов, и слезы в горле душили его, но он не плакал, а только бледно, болезненно улыбался. И ему было радостно, и светло, и больно от счастья. А к полуночи, как обещано, постучала к нему условным стуком Серафима Харитоновна. Вышел он к ней во двор, луной залитый, — стоит она перед ним, тихонькая да худенькая. Жалко ему и ее стало, и, вернувшись, он ей пакетик лука из дому снес в благодарность и из человечности. А у нее руки затряслись — растрогалась. И тронулись они вместе — рука под руку.
В полночь гости стали сползаться к Носихину. Заходили приниженно, будто стыдясь изъянов, но в комнате рассаживались открыто, полукругом, как в театре.
Пришел спотыкающийся человечек с полуобморочными глазами. Его раскачивало от движений, он боялся упасть и поэтому, как только наткнулся на стул, сел.
Увертливо проскользнула востроносая девица со съеденным задом и выражением масленистого благоговения на подвально-бледном лице.
Влетел, непрерывно оглядываясь и улыбаясь съеденной половинкой лица, низколобый ублюдок в майке и с часами в руках, сел и стал смотреть поочередно на часы и на Ляликова, ерзая и бормоча что-то.
Тяжело прошла женщина-лошадь.
За ней в дверях появился чурбанчик с бородой до пояса, сел и деревянно уставился перед собой.
Носихин сидел в стороне от остальных, ссутулившись и отвернувшись к комоду. Спина его круто бугрилась под холщовой рубашкой.
За столом на носихинском месте в жеванных, как обычно, брюках, навалившись на стол и выставив на обозрение свой жирный розовый затылок, восседал Ляликов. Гости покорно следили за его плечом и большим грязным ухом.
На вошедших Симку и Катова никто не обернулся. Катов стал на пороге, не отваживаясь куда-нибудь сесть. Симка же исчезла, едва появившись. (Во время последующих событий она оказывалась одновременно на кухне, где нарезала лук коротким ножичком с деревянным кривым черенком и жарила его на двух сковородках, в гостевом полукруге с чинно покоящимися на коленках ручками и за спиной Носихина, выглядывающей из-за его локтя, поблескивая мутным холодным глазом.) Сверкала под потолком не защищенная абажуром лампочка, мешая Катову сосредоточиться.
Все ошеломленно смотрели на шевелящееся ухо Ляликова, которое медленно, как будто это стрелка часов, повернулось и замерло. Потом тронулось снова и, сделав полный оборот, — Катов прикусил губу, чтобы не вскрикнуть, — остановилось. У присутствующих вырвался общий вздох: «Х-а!»
Катов вдруг заметил, что стоит уже посреди комнаты в полушаге от шевелящегося уха, а за ним амфитеатром сидят незнакомые люди и среди них Серафима Харитоновна Кисова, не желавшая, казалось, его узнавать. В стороне сидел грузный человек спиной к собравшимся. Катов растерялся.
И тогда прозвучал пронзительный в тишине голос Ляликова:
— Готов?
— Да, я готов, — мертвенно бледнея, выдавил из себя Катов, голоса у него при этом не было, шевелились одни губы.
— Не пожалеешь?
— Н-н-н-ет, — едва выговорил Катов.
— Ну то-то же, — одобрительно согласился Ляликов и, как бы оправдываясь добавил: — А иначе нельзя. Ну, спрашивай, чего хочешь?
— Я пришел… я хотел… слово Ваше нельзя ли узнать? — вырвалось вдруг у Катова.
— Слово можно, слово ты получишь, — высокомерным тоном обнадеживал его Ляликов, — но сперва ты должен нам удружить. Покажись, каков ты есть и что с тебя можно взять.
— Да-да — вот именно — удружить — это обязательно — иначе нельзя — иначе невозможно, — закивали головами, защептали с разных сторон носихинские гости. Восторженно щурилась востроносая, шевелил бородой чурбанчик, ублюдок показывал ему на часы и на Ляликова.
И наконец, наступил день, которого он ждал с замиранием звона и трепетом — старуха Кисова велела приготовиться и ждать ее к вечеру: она сама-де за ним придет и поведет его, куда следует. Весь день у Катова не звонило. И делал он все, не пропадая, спокойно и сознательно: постирал носки, почистил ботинки. Вечером сел за стол и стал ждать. И жаль ему стало всей его прежней жизни, потому, что чувствовал, что новая начинается.
«Да, я пойду к нему, к этому человеку, — думал Катов, и больная улыбка освещала его измученное лицо, — я брошусь к его ногам, я упрошу спасти меня и он мне поможет. он избавит меня от звонов и скрежетов, и я сумею наконец прорваться в тихие пространства, и я стану свободен. Да, я понял, я уверился, человек не может сам себе помочь. Человек во тьме тычется, как слепой о стены. Но он — он может мне помочь. И он не пожалеет меня — он меня спасет. Пусть потребует какую угодно плату, пусть — я готов. Я решился и не отступлю.»
Так думал Катов, и слезы в горле душили его, но он не плакал, а только бледно, болезненно улыбался. И ему было радостно, и светло, и больно от счастья. А к полуночи, как обещано, постучала к нему условным стуком Серафима Харитоновна. Вышел он к ней во двор, луной залитый, — стоит она перед ним, тихонькая да худенькая. Жалко ему и ее стало, и, вернувшись, он ей пакетик лука из дому снес в благодарность и из человечности. А у нее руки затряслись — растрогалась. И тронулись они вместе — рука под руку.
В полночь гости стали сползаться к Носихину. Заходили приниженно, будто стыдясь изъянов, но в комнате рассаживались открыто, полукругом, как в театре.
Пришел спотыкающийся человечек с полуобморочными глазами. Его раскачивало от движений, он боялся упасть и поэтому, как только наткнулся на стул, сел.
Увертливо проскользнула востроносая девица со съеденным задом и выражением масленистого благоговения на подвально-бледном лице.
Влетел, непрерывно оглядываясь и улыбаясь съеденной половинкой лица, низколобый ублюдок в майке и с часами в руках, сел и стал смотреть поочередно на часы и на Ляликова, ерзая и бормоча что-то.
Тяжело прошла женщина-лошадь.
За ней в дверях появился чурбанчик с бородой до пояса, сел и деревянно уставился перед собой.
Носихин сидел в стороне от остальных, ссутулившись и отвернувшись к комоду. Спина его круто бугрилась под холщовой рубашкой.
За столом на носихинском месте в жеванных, как обычно, брюках, навалившись на стол и выставив на обозрение свой жирный розовый затылок, восседал Ляликов. Гости покорно следили за его плечом и большим грязным ухом.
На вошедших Симку и Катова никто не обернулся. Катов стал на пороге, не отваживаясь куда-нибудь сесть. Симка же исчезла, едва появившись. (Во время последующих событий она оказывалась одновременно на кухне, где нарезала лук коротким ножичком с деревянным кривым черенком и жарила его на двух сковородках, в гостевом полукруге с чинно покоящимися на коленках ручками и за спиной Носихина, выглядывающей из-за его локтя, поблескивая мутным холодным глазом.) Сверкала под потолком не защищенная абажуром лампочка, мешая Катову сосредоточиться.
Все ошеломленно смотрели на шевелящееся ухо Ляликова, которое медленно, как будто это стрелка часов, повернулось и замерло. Потом тронулось снова и, сделав полный оборот, — Катов прикусил губу, чтобы не вскрикнуть, — остановилось. У присутствующих вырвался общий вздох: «Х-а!»
Катов вдруг заметил, что стоит уже посреди комнаты в полушаге от шевелящегося уха, а за ним амфитеатром сидят незнакомые люди и среди них Серафима Харитоновна Кисова, не желавшая, казалось, его узнавать. В стороне сидел грузный человек спиной к собравшимся. Катов растерялся.
И тогда прозвучал пронзительный в тишине голос Ляликова:
— Готов?
— Да, я готов, — мертвенно бледнея, выдавил из себя Катов, голоса у него при этом не было, шевелились одни губы.
— Не пожалеешь?
— Н-н-н-ет, — едва выговорил Катов.
— Ну то-то же, — одобрительно согласился Ляликов и, как бы оправдываясь добавил: — А иначе нельзя. Ну, спрашивай, чего хочешь?
— Я пришел… я хотел… слово Ваше нельзя ли узнать? — вырвалось вдруг у Катова.
— Слово можно, слово ты получишь, — высокомерным тоном обнадеживал его Ляликов, — но сперва ты должен нам удружить. Покажись, каков ты есть и что с тебя можно взять.
— Да-да — вот именно — удружить — это обязательно — иначе нельзя — иначе невозможно, — закивали головами, защептали с разных сторон носихинские гости. Восторженно щурилась востроносая, шевелил бородой чурбанчик, ублюдок показывал ему на часы и на Ляликова.
Страница 3 из 5
