Единственным человеком, который знал все доподлинно, была Симка. Она знала, что происходит в комнате Носихина. Носихин, пьяный, сидит с утра боком к двери, а к комоду задом и бьет себя в грудь кулаком или стучит по столу так, что на скатерть из стакана выплескивается водка. Она знала, что за шкафом у Ляликова потеют от страха подмышки и подрагивает на шее розовый жирок. Наконец, она знала, что вопли скоро утихнут и пойдут рассуждения, и тогда уже можно будет пустить к нему Ляликова с известием. Тогда он не тронет Ляликова. И ее не станет кусать, а пойдет в продмаг за полотно за водкой.
Добавить в моё избранное
16 мин, 15 сек 7790
Катов глянул на Серафиму Харитоновну: та жестом показывала ему целиком довериться ситуации.
— Но что я должен делать? — попробовал уточнить Катов. Он чувствовал, что все ждут от него чего-то жуткого и невозможного, но чего? Катов пробовал было поймать убегающие и лживые глаза одутловатого человека, но тот опять занялся своим ухом. Лица гостей ему также ничего не подсказывали.
И тут Катов почувствовал трусливое ноющее беспокойство, идущее к нему из угла от каменной бугристой спины. «Странно, что он не оглядывается», — забеспокоился почему-то Катов, и взгляды всех гостей, повинуясь возникшему между Катовым и спиной напряжению, повернулись к Носихину. Спина ожила, зашевелилась, стала тяжело разворачиваться. Тут-то и явил Носихин присутствующим свое лицо: щелки сомкнуты, мешочки налиты кровью, рот полуоткрыт, а язык по зубам ходит, острия их поглаживает, да пощупывает, да подрагивает. «Х-а!» — снова вырвалось у собравшихся. Едва уловимым жестом согнав с места Ляликова и не спуская с Катова острых пронзительных щелок, Носихин медленно прошел к столу, словно обдумывая ответ на его вопрос. Наконец, он заговорил, и Катов изумленно слушал, узнавая в его словах ту самую жуткую правду, которую открывал он сам, оставаясь вечерами в тусклой комнате наедине со своими звонами. — Ты должен отделить истину от лжи, — монотонно говорил Носихин, раскачиваясь огромным телом, а стул скрипел и корчился под ним, — ты должен ухватиться за то, что пережило столетия и дошло до нас не предрассудком веры, а мировым законом и истиной. Эта истина существует везде и в каждом столетии, но она скрыта от неподготовленных, от искателей сенсаций, от тех, кто потворствует своим слабостям. Это трудный путь полной отдачи, полного самопожертвования. — Да, да, — думал Катов, — я готов.«— Его наградой, — продолжал Носихин, — является угасание. Но, может быть, тебя это пугает? Может быть, ты не хочешь пожертвовать своей индивидуальностью — этой жалкой химерой, сборищем мерзких призраков? Так вот, ни у тебя, ни у него, — ткнул он пальцем в сторону ублюдка, — ни у тех, — жест в сторону остальных, — нет индивидуальности! Человек — безликий странник, блуждающий по коридорам времени. Запомни, у тебя нет никакой, даже самой ничтожной ценности. Ты — дерьмо. Ты не имеешь никаких прав только потому, что случайно появился на свет. Заслужи свое право или оставайся вечным ничтожеством. Твой единственный шанс — познай себя через акт съедения!»
С последним выкриком Носихина за спиной Катова пронесся шорох. Не отваживаясь поверить услышанному, Катов оглянулся. Гости сидели напрягшись, не сводя с него цепких глаз, с холодными и беспощадными лицами. И вдруг он пронзительно остро услышал запах лука и понял. «Последствия вы увидите сами», — мелькнуло у него в голове и он увидел высовывающийся из-за Носихина мутный глаз Кисовой.
Тоска сжала Катову сердце, будто кто-то щипцами попробовал вытащить его из горла. Глаза Носихина — острые кровавые щелочки — сверкнули, описывая вокруг Катова кольцо, и тот почувствовал себя стянутым по рукам и ногам стальным негнущимся обручем. Носихинская свора стала медленно надвигаться. Катов закричал и, соборая уходящие силы в светящуюся точку над головой, обрушил ее в набрякшие, налитые кровью мешочки Носихина.
Он услышал шелковое шелестение будто крыл вокруг своего лица и осторожно стал приходить в себя.
— Что с Вами, Катов? -участливо спрашивала его Серафима Харитоновна, теребя его пальцы. Вам дурно?
Носихин ухмылялся, спрятав в складках щек свои жуткие щелочки. Катов болезненно усмехнулся. Обернувшись, он увидел беспокойство и сочувствие в лицах присутствующих. Все сидели на местах в прежних позах, одной только Серафимы Харитоновны не было.
— Ну что там у тебя? — откуда-то издали услышал Катов голос Носихина. — Скис?
— Пустяки, — отмахнулся Катов, — продолжайте, прошу Вас. Я очень долго ждал этого разговора.
— Да ты садись, садись — что ты стоишь, — стал усаживать его Носихин.
Катов облегченно опустился на пустующее место Кисовой и услышал над ухом носовое присвистывание рыжего одутловатого человека, которого он принял сначала за главного. Скрипнув стульями, подвинулись к нему женщины. Только чурбанчик оставался вроде бы ко всему безучастным.
— Ну вот. А теперь слушай. Слово, которое испугало тебя — это космический символ. Немногим открыто его назначение. Может, человек пять-шесть, кроме нас, знают его. А между тем весь космос сверху донизу подчиняется этому закону. О, это великий закон! Слушай внимательно, больше ты этого нигде не услышишь. В мире нет ничего, что не шло бы на съедение и само бы не поедало других. Низшее поедается высшим и входит в его состав слепой невыделенной частью, а высшее поедается еще более высоким и так до самого Абсолюта. Это — обморок, или, лучше сказать, гибель всего отдельного в чреве Абсолюта. И сколько бы вы ни фамильярничали с Абсолютом, вы, люди, — только пища его псов, и не более того.
— Но что я должен делать? — попробовал уточнить Катов. Он чувствовал, что все ждут от него чего-то жуткого и невозможного, но чего? Катов пробовал было поймать убегающие и лживые глаза одутловатого человека, но тот опять занялся своим ухом. Лица гостей ему также ничего не подсказывали.
И тут Катов почувствовал трусливое ноющее беспокойство, идущее к нему из угла от каменной бугристой спины. «Странно, что он не оглядывается», — забеспокоился почему-то Катов, и взгляды всех гостей, повинуясь возникшему между Катовым и спиной напряжению, повернулись к Носихину. Спина ожила, зашевелилась, стала тяжело разворачиваться. Тут-то и явил Носихин присутствующим свое лицо: щелки сомкнуты, мешочки налиты кровью, рот полуоткрыт, а язык по зубам ходит, острия их поглаживает, да пощупывает, да подрагивает. «Х-а!» — снова вырвалось у собравшихся. Едва уловимым жестом согнав с места Ляликова и не спуская с Катова острых пронзительных щелок, Носихин медленно прошел к столу, словно обдумывая ответ на его вопрос. Наконец, он заговорил, и Катов изумленно слушал, узнавая в его словах ту самую жуткую правду, которую открывал он сам, оставаясь вечерами в тусклой комнате наедине со своими звонами. — Ты должен отделить истину от лжи, — монотонно говорил Носихин, раскачиваясь огромным телом, а стул скрипел и корчился под ним, — ты должен ухватиться за то, что пережило столетия и дошло до нас не предрассудком веры, а мировым законом и истиной. Эта истина существует везде и в каждом столетии, но она скрыта от неподготовленных, от искателей сенсаций, от тех, кто потворствует своим слабостям. Это трудный путь полной отдачи, полного самопожертвования. — Да, да, — думал Катов, — я готов.«— Его наградой, — продолжал Носихин, — является угасание. Но, может быть, тебя это пугает? Может быть, ты не хочешь пожертвовать своей индивидуальностью — этой жалкой химерой, сборищем мерзких призраков? Так вот, ни у тебя, ни у него, — ткнул он пальцем в сторону ублюдка, — ни у тех, — жест в сторону остальных, — нет индивидуальности! Человек — безликий странник, блуждающий по коридорам времени. Запомни, у тебя нет никакой, даже самой ничтожной ценности. Ты — дерьмо. Ты не имеешь никаких прав только потому, что случайно появился на свет. Заслужи свое право или оставайся вечным ничтожеством. Твой единственный шанс — познай себя через акт съедения!»
С последним выкриком Носихина за спиной Катова пронесся шорох. Не отваживаясь поверить услышанному, Катов оглянулся. Гости сидели напрягшись, не сводя с него цепких глаз, с холодными и беспощадными лицами. И вдруг он пронзительно остро услышал запах лука и понял. «Последствия вы увидите сами», — мелькнуло у него в голове и он увидел высовывающийся из-за Носихина мутный глаз Кисовой.
Тоска сжала Катову сердце, будто кто-то щипцами попробовал вытащить его из горла. Глаза Носихина — острые кровавые щелочки — сверкнули, описывая вокруг Катова кольцо, и тот почувствовал себя стянутым по рукам и ногам стальным негнущимся обручем. Носихинская свора стала медленно надвигаться. Катов закричал и, соборая уходящие силы в светящуюся точку над головой, обрушил ее в набрякшие, налитые кровью мешочки Носихина.
Он услышал шелковое шелестение будто крыл вокруг своего лица и осторожно стал приходить в себя.
— Что с Вами, Катов? -участливо спрашивала его Серафима Харитоновна, теребя его пальцы. Вам дурно?
Носихин ухмылялся, спрятав в складках щек свои жуткие щелочки. Катов болезненно усмехнулся. Обернувшись, он увидел беспокойство и сочувствие в лицах присутствующих. Все сидели на местах в прежних позах, одной только Серафимы Харитоновны не было.
— Ну что там у тебя? — откуда-то издали услышал Катов голос Носихина. — Скис?
— Пустяки, — отмахнулся Катов, — продолжайте, прошу Вас. Я очень долго ждал этого разговора.
— Да ты садись, садись — что ты стоишь, — стал усаживать его Носихин.
Катов облегченно опустился на пустующее место Кисовой и услышал над ухом носовое присвистывание рыжего одутловатого человека, которого он принял сначала за главного. Скрипнув стульями, подвинулись к нему женщины. Только чурбанчик оставался вроде бы ко всему безучастным.
— Ну вот. А теперь слушай. Слово, которое испугало тебя — это космический символ. Немногим открыто его назначение. Может, человек пять-шесть, кроме нас, знают его. А между тем весь космос сверху донизу подчиняется этому закону. О, это великий закон! Слушай внимательно, больше ты этого нигде не услышишь. В мире нет ничего, что не шло бы на съедение и само бы не поедало других. Низшее поедается высшим и входит в его состав слепой невыделенной частью, а высшее поедается еще более высоким и так до самого Абсолюта. Это — обморок, или, лучше сказать, гибель всего отдельного в чреве Абсолюта. И сколько бы вы ни фамильярничали с Абсолютом, вы, люди, — только пища его псов, и не более того.
Страница 4 из 5
