Единственным человеком, который знал все доподлинно, была Симка. Она знала, что происходит в комнате Носихина. Носихин, пьяный, сидит с утра боком к двери, а к комоду задом и бьет себя в грудь кулаком или стучит по столу так, что на скатерть из стакана выплескивается водка. Она знала, что за шкафом у Ляликова потеют от страха подмышки и подрагивает на шее розовый жирок. Наконец, она знала, что вопли скоро утихнут и пойдут рассуждения, и тогда уже можно будет пустить к нему Ляликова с известием. Тогда он не тронет Ляликова. И ее не станет кусать, а пойдет в продмаг за полотно за водкой.
Добавить в моё избранное
16 мин, 15 сек 7791
Вас съедают паршивые псы, а вы что-то бормочете о таинстве смерти и поклоняетесь этой тайне. Но я, Носихин, знаю как спастись. Слушай, слушай! Такого ты больше не услышишь. Сколько людей отказались от матерей, жен, детей, чтобы узнать то, что ты сейчас слышишь. Сознательный акт съедения — вот единственное, что может спасти тебя от бесследного растворения в Абсолюте. Помни — только тот, кто отказывается от большого, получает великое. Человек должен все отдать, всем поступиться, и тогда ему откроется истина. А что такое истина? Что есть истина? — улыбаясь спрашивал Носихин, тыча кривым толстым пальцем в грудь Катова. — Отвечай! Ты, ты отвечай! Я спрашиваю: что есть истина? Я жду! — нарастающим гулом обрушил на него свой рокочущий бас Носихин.
— До-до-до-до, — гудел носихинский бас, повторяясь в каждой зеркальной клетке пространства над головою Катова. И Катов стал в страхе биться о гулкую решетку звуков, пытаясь прорваться в ее узлы, в их тугую плоть, чтобы распутать или разорвать оцепенение. Из каждой клетки смотрело на него ощерившееся лицо носихинского гостя. Вот словно воздушным потоком их понесло к нему -одного за другим — неслышной цепочкой, вот уже востроносая юркнула к нему за спину, и вдруг тоненькая острая боль обожгла ему плечо.
В звуковой хаос ворвались знакомые звоны, и их металлическая монотонность заслонила его от Носихина. Но вот стало стихать.
— Успокойтесь, Катов, успокойтесь, — испуганно тормошила его Серафима Харитоновна, — что с Вами?
И Катов вдруг увидел себя посреди комнаты, размахивающим над головой стулом, ножки которого он судорожно сжимал. Катов поставил стул. Звуки медленно отступили. Гости неторопливо рассаживались по своим местам. Дверь на кухню захлопнулась. Стало неестественно тихо.
— Я есмь истина! — прохрипел в тишине голос Носихина. — Я был до сотворения мира, до потопа и Вавилонской башни, до Моисея, Иисуса и Магомета… Я несу в себе оправдание космоса. Я твой последний шанс, Катов. Выбирай! Я жду.
Катов вдруг почувствовал толчок в грудь, будто кто-то оборвал сонетку. Ошеломленно закрыл глаза, чтобы свыкнуться с небывалой легкостью в себе. Сквозь полуприкрытые веки он увидел нечеловечески гигантскую, во всю комнату, с безобразно развалившимися коленями фигуру хозяина. На огромном лице его мясистым выменем шевелился, облизывая желтые торчащие клыки, багровый язык. И жутко — до смерти жутко — подмигивали колючие искорки из-под набухших глазных мешочков. Чувствуя себя жалкой дрожащей тварью, Катов панически метнулся в темную щель под дверью и замер в углублении.
— Мя-я-я-яу! — торжественно и ликующе прокричал над ним голос Кисовой, и металлические когти вонзились ему в спину.
— До-до-до-до, — гудел носихинский бас, повторяясь в каждой зеркальной клетке пространства над головою Катова. И Катов стал в страхе биться о гулкую решетку звуков, пытаясь прорваться в ее узлы, в их тугую плоть, чтобы распутать или разорвать оцепенение. Из каждой клетки смотрело на него ощерившееся лицо носихинского гостя. Вот словно воздушным потоком их понесло к нему -одного за другим — неслышной цепочкой, вот уже востроносая юркнула к нему за спину, и вдруг тоненькая острая боль обожгла ему плечо.
В звуковой хаос ворвались знакомые звоны, и их металлическая монотонность заслонила его от Носихина. Но вот стало стихать.
— Успокойтесь, Катов, успокойтесь, — испуганно тормошила его Серафима Харитоновна, — что с Вами?
И Катов вдруг увидел себя посреди комнаты, размахивающим над головой стулом, ножки которого он судорожно сжимал. Катов поставил стул. Звуки медленно отступили. Гости неторопливо рассаживались по своим местам. Дверь на кухню захлопнулась. Стало неестественно тихо.
— Я есмь истина! — прохрипел в тишине голос Носихина. — Я был до сотворения мира, до потопа и Вавилонской башни, до Моисея, Иисуса и Магомета… Я несу в себе оправдание космоса. Я твой последний шанс, Катов. Выбирай! Я жду.
Катов вдруг почувствовал толчок в грудь, будто кто-то оборвал сонетку. Ошеломленно закрыл глаза, чтобы свыкнуться с небывалой легкостью в себе. Сквозь полуприкрытые веки он увидел нечеловечески гигантскую, во всю комнату, с безобразно развалившимися коленями фигуру хозяина. На огромном лице его мясистым выменем шевелился, облизывая желтые торчащие клыки, багровый язык. И жутко — до смерти жутко — подмигивали колючие искорки из-под набухших глазных мешочков. Чувствуя себя жалкой дрожащей тварью, Катов панически метнулся в темную щель под дверью и замер в углублении.
— Мя-я-я-яу! — торжественно и ликующе прокричал над ним голос Кисовой, и металлические когти вонзились ему в спину.
Страница 5 из 5
