Катберта Уилрайта односельчане не жаловали сызмальства. Виноват он был с самого рождения — за то, что отец его, Иоланн Уилрайт, плотник и дровосек, женился на приблуде неизвестной. Во всем Востершире о ней никто ничего не знал — ни в Дрип-Хилле, ни в Гримсенде, ни даже в самом Пэтчеме — староста Гарвин нарочно справлялся…
Добавить в моё избранное
11 мин, 19 сек 10828
Выгорела деревня дотла. Виновника быстро нашли. А как же — уцелел ведь только Катбертов дом. А до того, что он на отшибе стоял, и огонь к нему потому и не добрался, погорельцам дела не было. Припомнили все: про мать-фейри, про отца-нелюдима, про жену не из местных. И, конечно, про черного пса.
Пришли к Катберту собаку на расправу справедливую требовать: староста Гарвин впереди, мельник Томас и жена бочкаря Джона — по сторонам, а за ними — пол-деревни.
Молодой плотник в дверях их встретил — высокий да крепкий, сам со столетний ствол, который так ловко валит. И молча глядел — решительно и угрюмо.
Потоптались люди, помялись под его тяжелым взглядом и разошлись, так ничего и не сказав.
Оставаться на месте, где раз настигло несчастье — плохая примета. Погоревали, поохали — да и решили переселяться. Места свободные совсем недалеко — на другом берегу Крич-крика. Правда, о них издавна шла недобрая слава. Но оставаться там, где беда случилась — еще хуже.
Катберт переселяться не стал — зачем? Что раньше на отшибе жил, что теперь — все одно, только через речку перейти. Тем более что жена как раз дочку ему родила, малютку Этлинн — куда ж с новорожденной переезжать?
Зато в первый же день плотник на другой берег перешел, взялся рубить деревья, обтесывать бревна, стены возводить. Работал без устали, все дни напролет. Чуть более месяца прошло, и отстроили деревеньку.
Староста Гарвин раз подошел — поблагодарить Уилрайта. Постоял, посопел, да так слова и не вымолвил. А плотник приладил последнюю дверь и молча ушел, сам ничего не сказав и слов не дождавшись.
А вскоре опять заявились селяне к Уилрайтову дому. Вытолкнули вперед старосту Гарвина. Тот, глядя в сторону, начал:
— На новом месте новый погост заложить следует. Только места там вроде недобрые. Священник сказал — надо охранника завести. Грима церковного.
Замялся, потоптался, искоса глянул на Катберта.
— По обычаю на только что освященном кладбище хоронить надо черную собаку, без единого белого волоска, чтобы сторожила кладбище от дьявола. А иначе обязанность эта нелегкая выпадет на первого покойника, на погосте схороненного.
Хрипло прозвучал голос плотника:
— А старый погост кто охранял?
Гарвин смешался.
— Какая разница! — высунулась жена бочкаря Джона, — Псину свою отдавай!
Недобро смотрел Катберт. Молчал.
— Не дашь, что ли? — хмуро осведомился староста.
— Не дам, — отрезал плотник.
— Бирюком живешь — совсем одичал! — закричали в толпе.
— Смотри, сам не захотел по-хорошему, — предупредил мельник Томас.
Катберт развернулся и в дом зашел — только дверь тяжелая хлопнула.
А неделю спустя возвращался он из лесу со Шлеоланом, и на подходе к дому углядел жену свою, Туирен, всю в слезах — пришли селяне, малютку Эти силой забрали, унесли.
Жутко завыл Шлеолан, а плотник рванул во всю мочь через Крич-крик, в деревню. Пес — за ним. В доме старостином Катберт дверь вышиб — на заметил. Глазами дикими глядит, а за ним клыками щерится черный пес — и не скажешь, какой зверь страшнее.
Там его уже поджидали — мельник, жена бочкаря и староста. Гарвин руки дрожащие за спину спрятал и сказал:
— Не отдашь псину свою — значит, дочка твоя упокоится на погосте нашем первою и гримом обернется. От дьявола будет кладбище охранять, в окрестностях от неблагих фейри защищать, да заблудившихся из лесу выводить. И век не видать ей покоя. Тебе решать.
Пошатнулся плотник. Вышел на крыльцо — а во дворе полдеревни собралось. Оглядел он их невидящими глазами, отчаянно вцепился в псиный загривок и пошел, шатаясь, на новый погост. Пришел, на колени перед Шлеоланом опустился, обнял своего пса одноухого и долго не подымался. Любопытные селяне, издалека подглядывавшие, говорили — вроде как шептал он зверю своему что-то и ладонями лицо вытирал. А пес смирно сидел, смотрел на хозяина и будто кивал согласно.
Потом Катберт лбом к песьему лбу прижался, нож из-за пояса вынул и по черному горлу провел — нежно так, будто лаская. Вырыл яму, закопал Шлеолана и обратно пошел. Страшен он был — руки в земле, рубаха в крови, а глаза белые, мертвые.
Вмиг опустела деревня, закрытыми дверьми выставилась. Только у колодца на земле лежала, надрывалась плачем в сбившихся распашонках малютка Этлинн.
А на следующий день приключилась беда. Среди бела дня, прямо у Крич-крика выскочило невесть откуда огромное чудище, ростом с двухгодовалого теленка, черное, косматое, с длинным хвостом, свернутым в кольцо на спине, с глазами страшенными, красными — вылитый баргест, дьявольский пес. Только почему-то одноухий. Разодрал в клочья старосту Гварвина. А грим церковный — пес черный, с нового погоста так и не показался.
Страшно выл баргест по ночам — боялись из дому люди носу казать. Все надеялись — уберется восвояси.
Пришли к Катберту собаку на расправу справедливую требовать: староста Гарвин впереди, мельник Томас и жена бочкаря Джона — по сторонам, а за ними — пол-деревни.
Молодой плотник в дверях их встретил — высокий да крепкий, сам со столетний ствол, который так ловко валит. И молча глядел — решительно и угрюмо.
Потоптались люди, помялись под его тяжелым взглядом и разошлись, так ничего и не сказав.
Оставаться на месте, где раз настигло несчастье — плохая примета. Погоревали, поохали — да и решили переселяться. Места свободные совсем недалеко — на другом берегу Крич-крика. Правда, о них издавна шла недобрая слава. Но оставаться там, где беда случилась — еще хуже.
Катберт переселяться не стал — зачем? Что раньше на отшибе жил, что теперь — все одно, только через речку перейти. Тем более что жена как раз дочку ему родила, малютку Этлинн — куда ж с новорожденной переезжать?
Зато в первый же день плотник на другой берег перешел, взялся рубить деревья, обтесывать бревна, стены возводить. Работал без устали, все дни напролет. Чуть более месяца прошло, и отстроили деревеньку.
Староста Гарвин раз подошел — поблагодарить Уилрайта. Постоял, посопел, да так слова и не вымолвил. А плотник приладил последнюю дверь и молча ушел, сам ничего не сказав и слов не дождавшись.
А вскоре опять заявились селяне к Уилрайтову дому. Вытолкнули вперед старосту Гарвина. Тот, глядя в сторону, начал:
— На новом месте новый погост заложить следует. Только места там вроде недобрые. Священник сказал — надо охранника завести. Грима церковного.
Замялся, потоптался, искоса глянул на Катберта.
— По обычаю на только что освященном кладбище хоронить надо черную собаку, без единого белого волоска, чтобы сторожила кладбище от дьявола. А иначе обязанность эта нелегкая выпадет на первого покойника, на погосте схороненного.
Хрипло прозвучал голос плотника:
— А старый погост кто охранял?
Гарвин смешался.
— Какая разница! — высунулась жена бочкаря Джона, — Псину свою отдавай!
Недобро смотрел Катберт. Молчал.
— Не дашь, что ли? — хмуро осведомился староста.
— Не дам, — отрезал плотник.
— Бирюком живешь — совсем одичал! — закричали в толпе.
— Смотри, сам не захотел по-хорошему, — предупредил мельник Томас.
Катберт развернулся и в дом зашел — только дверь тяжелая хлопнула.
А неделю спустя возвращался он из лесу со Шлеоланом, и на подходе к дому углядел жену свою, Туирен, всю в слезах — пришли селяне, малютку Эти силой забрали, унесли.
Жутко завыл Шлеолан, а плотник рванул во всю мочь через Крич-крик, в деревню. Пес — за ним. В доме старостином Катберт дверь вышиб — на заметил. Глазами дикими глядит, а за ним клыками щерится черный пес — и не скажешь, какой зверь страшнее.
Там его уже поджидали — мельник, жена бочкаря и староста. Гарвин руки дрожащие за спину спрятал и сказал:
— Не отдашь псину свою — значит, дочка твоя упокоится на погосте нашем первою и гримом обернется. От дьявола будет кладбище охранять, в окрестностях от неблагих фейри защищать, да заблудившихся из лесу выводить. И век не видать ей покоя. Тебе решать.
Пошатнулся плотник. Вышел на крыльцо — а во дворе полдеревни собралось. Оглядел он их невидящими глазами, отчаянно вцепился в псиный загривок и пошел, шатаясь, на новый погост. Пришел, на колени перед Шлеоланом опустился, обнял своего пса одноухого и долго не подымался. Любопытные селяне, издалека подглядывавшие, говорили — вроде как шептал он зверю своему что-то и ладонями лицо вытирал. А пес смирно сидел, смотрел на хозяина и будто кивал согласно.
Потом Катберт лбом к песьему лбу прижался, нож из-за пояса вынул и по черному горлу провел — нежно так, будто лаская. Вырыл яму, закопал Шлеолана и обратно пошел. Страшен он был — руки в земле, рубаха в крови, а глаза белые, мертвые.
Вмиг опустела деревня, закрытыми дверьми выставилась. Только у колодца на земле лежала, надрывалась плачем в сбившихся распашонках малютка Этлинн.
А на следующий день приключилась беда. Среди бела дня, прямо у Крич-крика выскочило невесть откуда огромное чудище, ростом с двухгодовалого теленка, черное, косматое, с длинным хвостом, свернутым в кольцо на спине, с глазами страшенными, красными — вылитый баргест, дьявольский пес. Только почему-то одноухий. Разодрал в клочья старосту Гварвина. А грим церковный — пес черный, с нового погоста так и не показался.
Страшно выл баргест по ночам — боялись из дому люди носу казать. Все надеялись — уберется восвояси.
Страница 2 из 4
