Катберта Уилрайта односельчане не жаловали сызмальства. Виноват он был с самого рождения — за то, что отец его, Иоланн Уилрайт, плотник и дровосек, женился на приблуде неизвестной. Во всем Востершире о ней никто ничего не знал — ни в Дрип-Хилле, ни в Гримсенде, ни даже в самом Пэтчеме — староста Гарвин нарочно справлялся…
Добавить в моё избранное
11 мин, 19 сек 10829
Девять дней прошло, и поняли — не уйдет сам. Бросились к священнику — что делать?
Тяжело вздохнул священник:
— Чудище это извести только одно может — молитвы молодой матери. Выйти она должна с новорожденным на руках к лесу и в одиночку молиться всю ночь.
Переглянулись люди — на всю деревню новорожденная только одна, Этлинн Уилрайт. Да разве решится кто к плотнику идти — его теперь боялись чуть не пуще чудовища.
Как прознал Катберт про то — неведомо. Только на другой день видали любопытные, как в вечерних сумерках плотник переводил жену через Крич-крик, а сам малютку Эти на руках нес. Подвел к опушке, что у нового погоста, передал Туирен дочку, а сам ушел.
Выло той ночью чудище пуще прежнего, страшно выло и горестно. А как рассвет занялся — утихло. Плотник же чуть не с первыми лучами у погоста оказался, подхватил жену с дочкой в охапку и унес домой.
С той поры не видали больше черного баргеста. Охотник Джек и пастух Кумхал предлагали к Уилрайтам сходить, поблагодарить. Но злые языки их быстро заткнули. Мельник Томас, старостой заделавшийся, говорил, а жена бочкаря Джона поддакивала:
— Не об нас Катберт заботился. Ясно ведь, что Шлеолан его чудищем обернулся. Тот был одноухий, и баргест этот — тоже. Вот плотник и хотел его от проклятия избавить. Жену с дочкой не пожалел ради твари поганой — сам на растерзание отводил.
Так никто и не наведался в дом на другом берегу Крич-крика. Охотник Джек только однажды в сумерках прокрался. Постоял на крыльце, помялся, да так и не собрался духом постучать.
Шли годы. Тихо было в округе. Правда, жена бочкаря Джона раз по грибы ушла, да так и сгинула. Забеспокоились люди в деревне. Говорили:
— Раз не вывел ее из пущи черный пес, значит, не завелся на погосте церковный грим, не охраняет от дьявола.
Повинным в этом признали тоже Катберта. А когда охотник Джек начал было говорить, что он раз в холмах заплутал, и к деревне вышел только потому, что впереди него черная тень маячила, и он за ней бежал, строго шикнул на него староста Томас. И замолчал охотник.
Через пару лет Томас пропал. Неделю спустя нашли в лесу то, что осталось от него — видать, медведь задрал. Не спас его церковный грим. Да и не верил в него почти никто в деревне, разве только охотник Джек. И пастух Кумхал — он домашним своим говорил, что не раз заплутавшую овцу отыскивал по собачьему лаю. Правда, самой собаки он так и не видел. А однажды его маленькая Лиззи из леса с ягодами вернулась и рассказывала, что углядела в зарослях волка. Испугаться не успела — выскочил откуда ни возьмись черный пес, прогнал зверя. Только кто же поверит детским выдумкам?
Уилрайты по-прежнему жили обособленно. Туирен лишний раз в деревне не показывалась. Катберт и вовсе на другой берег Крич-крика ногой не ступал. Правда, если решался кто из селян попросить стол или скамью, всегда делал.
Тихими вечерами доносился до окраины деревни с другого берега Крич-крика детский смех — это Катберт, смастеривший качели на толстой ветке разлапистой ели, качал на них подрастающую Эти. Она заливалась, что колокольчик сильфов, а те, кому случалось в тот миг проходить берегом речки, божились, что видели, как улыбается нелюдимый плотник.
Новую собаку себе Уилрайты так и не завели.
Чужаки в округе Крич-крика были редкостью — разве купец какой проездом случится или странник когда зайдет. Потому к неблагим фейри, хоть и не видели их давно, да к зверью дикому страха питали больше, чем к незнакомцам. А зря — человек бывает страшнее нечисти и опаснее волка.
Как раз из таких были четверо разбойников-дезертиров. Заплутали они в незнакомом лесу, наткнулись на речушку Крич-крик, решили держаться течения. Вскоре почуяли запах жилой — дымом потянуло.
Вышли на перелесье, откуда уже хутор одинокий видать было и избы на другом берегу. Но не бросились туда сразу, потому как заметили двух молоденьких девушек, шедших краем полянки.
— Вот повеселимся на славу, — оскалились они.
Макензи и Рут, дочки горшечника Эвана, беды не заметили — не приучены были незнакомцев бояться.
Катберт как раз во дворе телегу мастерил, когда услышал тонкий девичий крик. Оглянулся на окна своей избы — да, Туирен с Эти что-то на кухне стряпают. Постоял, раздумывая, идти или нет. Решил все-таки поглядеть, что случилось, и на всякий случай топор с собой прихватил.
Шел вначале неспеша, но затем на бег перешел — увидел, что вот-вот непотребство свершится. Один, с топором, против четверых кольчужных молодцев — о чем думал, плотник?
Не успел.
Черная тень метнулась из-за деревьев. Чудище красноглазое, с двухгодовалого теленка. Не бросилось, не завыло — только оскалилось и замерло, страшно глядя на разбойников.
Нечеловеческий ужас тех обуял. Бросили девчонок, попятились.
Тяжело вздохнул священник:
— Чудище это извести только одно может — молитвы молодой матери. Выйти она должна с новорожденным на руках к лесу и в одиночку молиться всю ночь.
Переглянулись люди — на всю деревню новорожденная только одна, Этлинн Уилрайт. Да разве решится кто к плотнику идти — его теперь боялись чуть не пуще чудовища.
Как прознал Катберт про то — неведомо. Только на другой день видали любопытные, как в вечерних сумерках плотник переводил жену через Крич-крик, а сам малютку Эти на руках нес. Подвел к опушке, что у нового погоста, передал Туирен дочку, а сам ушел.
Выло той ночью чудище пуще прежнего, страшно выло и горестно. А как рассвет занялся — утихло. Плотник же чуть не с первыми лучами у погоста оказался, подхватил жену с дочкой в охапку и унес домой.
С той поры не видали больше черного баргеста. Охотник Джек и пастух Кумхал предлагали к Уилрайтам сходить, поблагодарить. Но злые языки их быстро заткнули. Мельник Томас, старостой заделавшийся, говорил, а жена бочкаря Джона поддакивала:
— Не об нас Катберт заботился. Ясно ведь, что Шлеолан его чудищем обернулся. Тот был одноухий, и баргест этот — тоже. Вот плотник и хотел его от проклятия избавить. Жену с дочкой не пожалел ради твари поганой — сам на растерзание отводил.
Так никто и не наведался в дом на другом берегу Крич-крика. Охотник Джек только однажды в сумерках прокрался. Постоял на крыльце, помялся, да так и не собрался духом постучать.
Шли годы. Тихо было в округе. Правда, жена бочкаря Джона раз по грибы ушла, да так и сгинула. Забеспокоились люди в деревне. Говорили:
— Раз не вывел ее из пущи черный пес, значит, не завелся на погосте церковный грим, не охраняет от дьявола.
Повинным в этом признали тоже Катберта. А когда охотник Джек начал было говорить, что он раз в холмах заплутал, и к деревне вышел только потому, что впереди него черная тень маячила, и он за ней бежал, строго шикнул на него староста Томас. И замолчал охотник.
Через пару лет Томас пропал. Неделю спустя нашли в лесу то, что осталось от него — видать, медведь задрал. Не спас его церковный грим. Да и не верил в него почти никто в деревне, разве только охотник Джек. И пастух Кумхал — он домашним своим говорил, что не раз заплутавшую овцу отыскивал по собачьему лаю. Правда, самой собаки он так и не видел. А однажды его маленькая Лиззи из леса с ягодами вернулась и рассказывала, что углядела в зарослях волка. Испугаться не успела — выскочил откуда ни возьмись черный пес, прогнал зверя. Только кто же поверит детским выдумкам?
Уилрайты по-прежнему жили обособленно. Туирен лишний раз в деревне не показывалась. Катберт и вовсе на другой берег Крич-крика ногой не ступал. Правда, если решался кто из селян попросить стол или скамью, всегда делал.
Тихими вечерами доносился до окраины деревни с другого берега Крич-крика детский смех — это Катберт, смастеривший качели на толстой ветке разлапистой ели, качал на них подрастающую Эти. Она заливалась, что колокольчик сильфов, а те, кому случалось в тот миг проходить берегом речки, божились, что видели, как улыбается нелюдимый плотник.
Новую собаку себе Уилрайты так и не завели.
Чужаки в округе Крич-крика были редкостью — разве купец какой проездом случится или странник когда зайдет. Потому к неблагим фейри, хоть и не видели их давно, да к зверью дикому страха питали больше, чем к незнакомцам. А зря — человек бывает страшнее нечисти и опаснее волка.
Как раз из таких были четверо разбойников-дезертиров. Заплутали они в незнакомом лесу, наткнулись на речушку Крич-крик, решили держаться течения. Вскоре почуяли запах жилой — дымом потянуло.
Вышли на перелесье, откуда уже хутор одинокий видать было и избы на другом берегу. Но не бросились туда сразу, потому как заметили двух молоденьких девушек, шедших краем полянки.
— Вот повеселимся на славу, — оскалились они.
Макензи и Рут, дочки горшечника Эвана, беды не заметили — не приучены были незнакомцев бояться.
Катберт как раз во дворе телегу мастерил, когда услышал тонкий девичий крик. Оглянулся на окна своей избы — да, Туирен с Эти что-то на кухне стряпают. Постоял, раздумывая, идти или нет. Решил все-таки поглядеть, что случилось, и на всякий случай топор с собой прихватил.
Шел вначале неспеша, но затем на бег перешел — увидел, что вот-вот непотребство свершится. Один, с топором, против четверых кольчужных молодцев — о чем думал, плотник?
Не успел.
Черная тень метнулась из-за деревьев. Чудище красноглазое, с двухгодовалого теленка. Не бросилось, не завыло — только оскалилось и замерло, страшно глядя на разбойников.
Нечеловеческий ужас тех обуял. Бросили девчонок, попятились.
Страница 3 из 4
