Толстый мужчина на противоположной стороне дороги едва удерживал свои покупки. В обеих руках у него были большие бумажные пакеты, и одновременно он пытался всунуть ключ в замок багажника своего микроавтобуса. Финни наблюдал за происходящим, сидя на ступеньках перед хозяйственным магазином Пула с банкой виноградной шипучки в руках. Как только толстяк откроет дверцу багажника, все посыплется на землю. Пакет под левым локтем уже начал выскальзывать.
Добавить в моё избранное
29 мин, 15 сек 18857
Он не спал. И почти не моргал. Он ждал, когда откроется дверь и толстяк войдет, закроет за собой дверь и они останутся вдвоем. Но Ал не приходил. У Финни не осталось ни единой мысли, все его внимание переключилось на сухой стук пульса и далекий шум ветра за высокими окнами. Он не боялся. То, что он чувствовал, было больше, чем страх: некий наркотический ужас, сковавший его таким оцепенением, что сама идея движения казалась нелепой.
Он не спал и не бодрствовал. Минуты не шли и не сливались в часы. Думать о времени, как раньше, не имело смысла. Существовал один момент, а потом — другой момент, и они тянулись мимо беспощадной немой процессией. От этого паралича без сновидений Финни очнулся, только когда в темноте замаячил водянисто-серый прямоугольник ближайшего к нему окна. Финни знал (не давая себе отчета, откуда взялось такое знание), что он не должен был дожить до рассвета. Эта мысль не была обнадеживающей, но она побудила его начать шевелиться. С огромным трудом он сел.
Глаза понемногу приходили в норму. Если долго смотреть на наливающееся светом окно, то по краям поля зрения появлялись мигающие радужные искры. Однако окно он видел отчетливо. Пустой желудок сводила судорога.
Финни заставил себя встать на ноги и снова начал обход комнаты. Ему требовалось какое-то преимущество. В дальнем углу комнаты он нашел место, где бетонный пол потрескался и раскрошился. Под бетоном обнажился слой песка. Финни отбирал осколки покрупнее и складывал их в карман, когда услышал лязг поднимаемого засова.
В дверях возник толстяк. Они молча смотрели друг на друга через пять ярдов пола. Ал был одет в полосатые трусы и белую майку в пятнах застарелого пота. Белизна его толстых ног шокировала.
— Я хочу есть, — сказал Финни. — Я голоден.
— Как твои глаза? — спросил толстяк.
Финни не ответил.
— Что ты там делаешь?
Финни опустился на корточки и с вызовом уставился на Ала.
Ал сказал:
— Сейчас я не могу принести тебе еды. Придется подождать.
— Почему? К тебе кто-то пришел? Он заметит, что ты носишь сюда еду?
Вновь лицо Ала потемнело, а пальцы сжались в кулаки. Но ответил он не сердито, а как-то угрюмо и подавленно:
— Не твое дело.
Финни понял это как «да».
— Если ты не собирался покормить меня, зачем вообще пришел? — спросил он Ала.
Тот потряс головой, недовольно нахмурившись, как будто на столь несправедливый вопрос вообще не предполагалось ответа. Но потом пожал плечами и проговорил:
— Хотел посмотреть, как ты. Просто хотел посмотреть на тебя. — Финни скривил губы в гримасе отвращения, и Ал сразу сник. — Ну, я пойду.
Когда он открыл дверь, Финни вскочил на ноги и заорал. Торопливо пятясь, Ал зацепился ногой за порог и чуть не упал, потом с силой захлопнул дверь.
Финни стоял в центре комнаты и тяжело дышал, восстанавливая дыхание. Он и не надеялся проскочить мимо Альберта в дверь — она была слишком далеко. Он хотел только проверить, какая у толстяка реакция. Похоже, Ал еще неповоротливее, чем предполагал Финни. Итак, он медлителен, а в доме есть кто-то еще. Финни почувствовал, как в его душе против воли зарождается огонек — нервное возбуждение, очень похожее на надежду.
Остаток дня и целую ночь Финни провел в одиночестве.
В конце третьего дня судороги в животе стали такими болезненными, что ему пришлось присесть на полосатый матрас и ждать, пока они пройдут. От резкой боли он стискивал зубы; ему казалось, будто в бок ему вонзили меч и медленно проворачивают лезвие.
Когда боль отпустила, Финни попил воды из бачка унитаза и остался стоять над ним на коленях, изучая болты и трубы. Странно, что он раньше не подумал про унитаз. Он возился с бачком до тех пор, пока не изранил в кровь руки, но так и не сумел отвинтить толстый болт трех дюймов в диаметре. Болт заржавел и не сдвинулся ни на йоту.
Он очнулся. В окно, выходящее на запад, падал луч ярко-желтого света. В нем вились микроскопические пылинки. Финни испугался, потому что не помнил, как ложился на матрас. Ему трудно было связывать одно действие с другим и сохранять логическое мышление. Даже через десять минут после пробуждения он чувствовал себя так, словно только открыл глаза: дезориентированным и пустоголовым.
Очень долго он не мог подняться и просто сидел, обхватив грудь руками. Тем временем иссяк последний свет, вокруг сгустились тени. Иногда Финни начинал бить озноб — такой сильный, что стучали зубы. Но как бы холодно ни было сейчас, ночью будет еще хуже. Вряд ли он переживет еще одну ночь, подобную прошлой. Возможно, в этом и состоял план Ала: изморить мальчика голодом и холодом, чтобы он не в силах был сопротивляться. Или нет никакого плана — вдруг у толстяка случился сердечный приступ, а Финни остается только умирать здесь, одну холодную минуту за другой. Снова задышал телефон. Финни смотрел на него.
Он не спал и не бодрствовал. Минуты не шли и не сливались в часы. Думать о времени, как раньше, не имело смысла. Существовал один момент, а потом — другой момент, и они тянулись мимо беспощадной немой процессией. От этого паралича без сновидений Финни очнулся, только когда в темноте замаячил водянисто-серый прямоугольник ближайшего к нему окна. Финни знал (не давая себе отчета, откуда взялось такое знание), что он не должен был дожить до рассвета. Эта мысль не была обнадеживающей, но она побудила его начать шевелиться. С огромным трудом он сел.
Глаза понемногу приходили в норму. Если долго смотреть на наливающееся светом окно, то по краям поля зрения появлялись мигающие радужные искры. Однако окно он видел отчетливо. Пустой желудок сводила судорога.
Финни заставил себя встать на ноги и снова начал обход комнаты. Ему требовалось какое-то преимущество. В дальнем углу комнаты он нашел место, где бетонный пол потрескался и раскрошился. Под бетоном обнажился слой песка. Финни отбирал осколки покрупнее и складывал их в карман, когда услышал лязг поднимаемого засова.
В дверях возник толстяк. Они молча смотрели друг на друга через пять ярдов пола. Ал был одет в полосатые трусы и белую майку в пятнах застарелого пота. Белизна его толстых ног шокировала.
— Я хочу есть, — сказал Финни. — Я голоден.
— Как твои глаза? — спросил толстяк.
Финни не ответил.
— Что ты там делаешь?
Финни опустился на корточки и с вызовом уставился на Ала.
Ал сказал:
— Сейчас я не могу принести тебе еды. Придется подождать.
— Почему? К тебе кто-то пришел? Он заметит, что ты носишь сюда еду?
Вновь лицо Ала потемнело, а пальцы сжались в кулаки. Но ответил он не сердито, а как-то угрюмо и подавленно:
— Не твое дело.
Финни понял это как «да».
— Если ты не собирался покормить меня, зачем вообще пришел? — спросил он Ала.
Тот потряс головой, недовольно нахмурившись, как будто на столь несправедливый вопрос вообще не предполагалось ответа. Но потом пожал плечами и проговорил:
— Хотел посмотреть, как ты. Просто хотел посмотреть на тебя. — Финни скривил губы в гримасе отвращения, и Ал сразу сник. — Ну, я пойду.
Когда он открыл дверь, Финни вскочил на ноги и заорал. Торопливо пятясь, Ал зацепился ногой за порог и чуть не упал, потом с силой захлопнул дверь.
Финни стоял в центре комнаты и тяжело дышал, восстанавливая дыхание. Он и не надеялся проскочить мимо Альберта в дверь — она была слишком далеко. Он хотел только проверить, какая у толстяка реакция. Похоже, Ал еще неповоротливее, чем предполагал Финни. Итак, он медлителен, а в доме есть кто-то еще. Финни почувствовал, как в его душе против воли зарождается огонек — нервное возбуждение, очень похожее на надежду.
Остаток дня и целую ночь Финни провел в одиночестве.
В конце третьего дня судороги в животе стали такими болезненными, что ему пришлось присесть на полосатый матрас и ждать, пока они пройдут. От резкой боли он стискивал зубы; ему казалось, будто в бок ему вонзили меч и медленно проворачивают лезвие.
Когда боль отпустила, Финни попил воды из бачка унитаза и остался стоять над ним на коленях, изучая болты и трубы. Странно, что он раньше не подумал про унитаз. Он возился с бачком до тех пор, пока не изранил в кровь руки, но так и не сумел отвинтить толстый болт трех дюймов в диаметре. Болт заржавел и не сдвинулся ни на йоту.
Он очнулся. В окно, выходящее на запад, падал луч ярко-желтого света. В нем вились микроскопические пылинки. Финни испугался, потому что не помнил, как ложился на матрас. Ему трудно было связывать одно действие с другим и сохранять логическое мышление. Даже через десять минут после пробуждения он чувствовал себя так, словно только открыл глаза: дезориентированным и пустоголовым.
Очень долго он не мог подняться и просто сидел, обхватив грудь руками. Тем временем иссяк последний свет, вокруг сгустились тени. Иногда Финни начинал бить озноб — такой сильный, что стучали зубы. Но как бы холодно ни было сейчас, ночью будет еще хуже. Вряд ли он переживет еще одну ночь, подобную прошлой. Возможно, в этом и состоял план Ала: изморить мальчика голодом и холодом, чтобы он не в силах был сопротивляться. Или нет никакого плана — вдруг у толстяка случился сердечный приступ, а Финни остается только умирать здесь, одну холодную минуту за другой. Снова задышал телефон. Финни смотрел на него.
Страница 6 из 8
