Подойдя к двери, он каким-то седьмым чувством уловил, что на крыльце стоит кто-то еще. Стоит и обыскивает карманы в поисках ключа. Свои ключи Джонс уже держал наготове, и стоящий сделал шаг в сторону, пропуская его к двери. После того, как дверь открылась, он тенью ступил следом за ним в вестибюль…
Добавить в моё избранное
13 мин, 35 сек 3837
Скрюченные птичьи пальцы с силой оттянули голову Джонса назад.
Он не сразу понял, что кровь во рту — его собственная; что это вообще кровь, а не слюна. Он не сразу почувствовал боль — потому что боль, особенно такая сильная, приходит много позже, не воспринимаемая поначалу ошеломленным рассудком. Поворот всаженной в горло двузубой вилки для мяса поверг Джонса на колени, и, булькая горлом, он опустился на заботливо расстеленный холст.
Старик, взволнованно ухая, сел ему на грудь.
В руке у него был настоящий медицинский скальпель. Маленькая такая штучка — ярко блестящая и жутко острая.
Под покровом темноты существо — человеком это давно уже нельзя было назвать, — возвращалось в свое жилище. Было холодно, и, содрогаясь, оно шло дворами, старательно минуя те места, где свет уличных фонарей был особенно ярок. С плеча у него свисал мешок, бьющий по костлявой спине. Существо сейчас казалось оживленным, подвижным. Влажная земля пружинила под его ногами, сухая трава, засорившая некогда живописные палисадники, доставала ему до коленей в пузырящихся грязных брюках.
Наконец, дойдя до конкретного сарая, существо зашло внутрь и закрыло дверь.
Запалив лампу-керосинку, оно развязало свой мешок и обхватило руками выпавшее из него содержимое. Довольно урча, оно прижалось к нему щекой. Погладило. Чуть растянуло. Даже попробовало на зуб. Оно явно было безмерно радо своему улову. Хотя, само понятие «радость» давно уж стерлось из его порядком ограниченного сознания.
Стянув красные резиновые перчатки, существо завернуло их в кусок холста.
В мешке оставалось еще кое-что, о чем тоже нужно было позаботиться.
Крадучись, почти пресмыкаясь к грязной тверди, ощущая плечом влажную тяжесть мешка, существо снова отправилось в путь, наружу, во враждебный и такой непонятный мир. Оно искало канализационный люк. Выбрав в одном из закоулков подходящий, открывшийся с первого раза, оно с трудом сдвинуло тяжелую чугунную крышку и с наслаждением втянуло в себя пары, идущие снизу, из пахучей темноты.
Оно опорожнило свой мешок. Содержимое с готовностью скользнуло вниз и с шлепком приземлилось где-то там, где уже был слышен растревоженный крысиный писк. В смрад канализации вплелся новый запах — терпкий, кисловатый, волнующий.
Закатив крышку люка на место, существо по путанным дорожкам побрело назад, к себе.
Из-за покосившейся ограды за ним с любопытством смотрел мужчина. Какое-то жутковатое подозрение заставило его остановиться и посмотреть, но потом, хорошенько подумав, он понял — что бы там, за оградой, не творилось, ему до этого никакого дела нет. Живи и дай жить другим, Артур, решил мужчина про себя. Сходи домой, оденься получше и топай себе в паб.
Мысль о пабе мигом заставила Артура Лаутона выбросить из головы и существо, и его подозрительный мешок. Винить в излишней черствости его, впрочем, было никак нельзя — под огрубевшей за жизнь наружной шкурой он умел хранить живое тепло.
Существо, промокшее и дрожащее, топталось в полутемной старьевщицкой лавке, обряженное во все то же темно-синее дырявое пальто, вот только теперь из-под фуражки не торчали седые волосы. Подбородок его все так же попирал грудь, что, казалось, нарочно приподнялась кверху, чтобы поддержать такую невыносимую ношу. Можно было подумать, что существо разглядывает собственные ботинки — хотя на деле глаза его пристально следили за пареньком-приемщиком, скучающим за прилавком.
— Как жизнь, отец? — поинтересовался приемщик.
Существо поежилось.
Приемщик, пожав плечами, с гримаской стал ворошить вещи.
Теперь от него не укрывался испуганный взгляд желтых птичьих глаз. Ну и оборва, подумалось ему, сам одет кое-как, а на продажу всегда таскает одежку. Не собственную, получается, хоть и всегда — примерно своих мерок. Хотя, нет, однажды принес матросскую форму и тот дорогой черный плащ с широкими плечами — на таких хилых костяшках и не удержится. Ну не странно ли?
— Откуда вещички, отец? — спросил приемщик, поднимая из вороха довольно-таки хороший, чистый пиджак.
Существо поднесло крючковатые серые пальцы ко рту. Ни звука не донеслось из его глотки — выглядело всё так, будто бы оно пыталось расшевелить собственные губы, самостоятельно придать им такую форму, чтобы сложились слова.
— Ну так что скажешь, отец?
Так и не преуспев, существо рискнуло покинуть свою защитницу-тень и попыталось отнять костюм у приемщика.
— Эй, отец, ты совсем совесть потерял?
Существо захныкало и снова отдернуло руку. Пальцы кривыми паучьими лапками прошлись по бурдюку дряблой отвисшей кожи под подбородком. Так оно и стояло — корча рожи и лихорадочно шевеля прикрываемыми дрожащей ладонью губами.
— И много у тебя таких вещиц, отец? — не переставал допытываться приемщик. — Все таскаешь и таскаешь сюда. Где берешь? Подворовываешь втихаря, старая перечница?
Он не сразу понял, что кровь во рту — его собственная; что это вообще кровь, а не слюна. Он не сразу почувствовал боль — потому что боль, особенно такая сильная, приходит много позже, не воспринимаемая поначалу ошеломленным рассудком. Поворот всаженной в горло двузубой вилки для мяса поверг Джонса на колени, и, булькая горлом, он опустился на заботливо расстеленный холст.
Старик, взволнованно ухая, сел ему на грудь.
В руке у него был настоящий медицинский скальпель. Маленькая такая штучка — ярко блестящая и жутко острая.
Под покровом темноты существо — человеком это давно уже нельзя было назвать, — возвращалось в свое жилище. Было холодно, и, содрогаясь, оно шло дворами, старательно минуя те места, где свет уличных фонарей был особенно ярок. С плеча у него свисал мешок, бьющий по костлявой спине. Существо сейчас казалось оживленным, подвижным. Влажная земля пружинила под его ногами, сухая трава, засорившая некогда живописные палисадники, доставала ему до коленей в пузырящихся грязных брюках.
Наконец, дойдя до конкретного сарая, существо зашло внутрь и закрыло дверь.
Запалив лампу-керосинку, оно развязало свой мешок и обхватило руками выпавшее из него содержимое. Довольно урча, оно прижалось к нему щекой. Погладило. Чуть растянуло. Даже попробовало на зуб. Оно явно было безмерно радо своему улову. Хотя, само понятие «радость» давно уж стерлось из его порядком ограниченного сознания.
Стянув красные резиновые перчатки, существо завернуло их в кусок холста.
В мешке оставалось еще кое-что, о чем тоже нужно было позаботиться.
Крадучись, почти пресмыкаясь к грязной тверди, ощущая плечом влажную тяжесть мешка, существо снова отправилось в путь, наружу, во враждебный и такой непонятный мир. Оно искало канализационный люк. Выбрав в одном из закоулков подходящий, открывшийся с первого раза, оно с трудом сдвинуло тяжелую чугунную крышку и с наслаждением втянуло в себя пары, идущие снизу, из пахучей темноты.
Оно опорожнило свой мешок. Содержимое с готовностью скользнуло вниз и с шлепком приземлилось где-то там, где уже был слышен растревоженный крысиный писк. В смрад канализации вплелся новый запах — терпкий, кисловатый, волнующий.
Закатив крышку люка на место, существо по путанным дорожкам побрело назад, к себе.
Из-за покосившейся ограды за ним с любопытством смотрел мужчина. Какое-то жутковатое подозрение заставило его остановиться и посмотреть, но потом, хорошенько подумав, он понял — что бы там, за оградой, не творилось, ему до этого никакого дела нет. Живи и дай жить другим, Артур, решил мужчина про себя. Сходи домой, оденься получше и топай себе в паб.
Мысль о пабе мигом заставила Артура Лаутона выбросить из головы и существо, и его подозрительный мешок. Винить в излишней черствости его, впрочем, было никак нельзя — под огрубевшей за жизнь наружной шкурой он умел хранить живое тепло.
Существо, промокшее и дрожащее, топталось в полутемной старьевщицкой лавке, обряженное во все то же темно-синее дырявое пальто, вот только теперь из-под фуражки не торчали седые волосы. Подбородок его все так же попирал грудь, что, казалось, нарочно приподнялась кверху, чтобы поддержать такую невыносимую ношу. Можно было подумать, что существо разглядывает собственные ботинки — хотя на деле глаза его пристально следили за пареньком-приемщиком, скучающим за прилавком.
— Как жизнь, отец? — поинтересовался приемщик.
Существо поежилось.
Приемщик, пожав плечами, с гримаской стал ворошить вещи.
Теперь от него не укрывался испуганный взгляд желтых птичьих глаз. Ну и оборва, подумалось ему, сам одет кое-как, а на продажу всегда таскает одежку. Не собственную, получается, хоть и всегда — примерно своих мерок. Хотя, нет, однажды принес матросскую форму и тот дорогой черный плащ с широкими плечами — на таких хилых костяшках и не удержится. Ну не странно ли?
— Откуда вещички, отец? — спросил приемщик, поднимая из вороха довольно-таки хороший, чистый пиджак.
Существо поднесло крючковатые серые пальцы ко рту. Ни звука не донеслось из его глотки — выглядело всё так, будто бы оно пыталось расшевелить собственные губы, самостоятельно придать им такую форму, чтобы сложились слова.
— Ну так что скажешь, отец?
Так и не преуспев, существо рискнуло покинуть свою защитницу-тень и попыталось отнять костюм у приемщика.
— Эй, отец, ты совсем совесть потерял?
Существо захныкало и снова отдернуло руку. Пальцы кривыми паучьими лапками прошлись по бурдюку дряблой отвисшей кожи под подбородком. Так оно и стояло — корча рожи и лихорадочно шевеля прикрываемыми дрожащей ладонью губами.
— И много у тебя таких вещиц, отец? — не переставал допытываться приемщик. — Все таскаешь и таскаешь сюда. Где берешь? Подворовываешь втихаря, старая перечница?
Страница 2 из 4
