Мы, конечно, хищники, — сказал Матвей Фролыч Стародубцев. — Но в сравнении с уссурийскими лешими мы — просто малые дети. Сосунки…
Добавить в моё избранное
18 мин, 43 сек 14409
Матвей Фролыч сидел на стуле напротив меня в гостиничном номере, за окном которого раскинулся широкий и прямой как стрела, центральный проспект города Уфы. Пару дней назад я приехал сюда, чтобы выступить в одном местном Дворце культуры с циклом лекций об аномальных явлениях.
После окончания первой же лекции Матвей Фролыч подошел ко мне, чтобы потолковать с глазу на глаз в более спокойной, нежели во Дворце культуры, обстановке. Хочу рассказать вам, молвил он, о том, как я лично встретился с шайкой леших в тайге… На другой день утром старик появился на пороге моего гостиничного номера.
Рассказ Матвея Фролыча Стародубцева произвел на меня сильное впечатление.
Выяснилось, что моему собеседнику недавно стукнуло восемьдесят лет и что последние два десятилетия из этих восьмидесяти он живет в Уфе. Раньше жил на Дальнем Востоке и был по профессии трактористом, работавшим на лесоповале, а в августе каждого года становился ненадолго корневщиком.
Корневщик — это человек, который ищет и при удаче находит в глухой тайге растение, называющееся женьшень. Обнаружив растение, он выкапывает его из земли и отделяет корень от зеленой верхушки. Корень женьшеня, как известно, самый мощный в мире природный стимулятор. Известно о женьшене и другое: он крайне редко встречается в природе. Добытчики чудодейственного корня издавна именуются корневщиками. Сочное это, необычно для слуха звучащее словцо — корневщик — я впервые услышал из уст Матвея Фролыча.
Матвей Фролыч повысил голос.
— Мы, — молвил он с чувством, — хищнически уничтожаем его последние природные запасы, исчезающе малые! Ради чего делаем это? Исключительно ради выгоды. Принесет удачливый корневщик в заготконтору четыре или даже пять корешков — и, считай, год напролет может жить припеваючи, ни перед кем не ломая спину и нигде не служа. М-да… Бывали иногда — впрочем, крайне редко случаи, когда корневщик уходил из заготконторы с чемоданом денег. Понимаете, не с узелком, а именно с чемоданом. Вот и я сам тоже…
Матвей Фролыч задумался.
— Что — тоже? — спросил я, почти догадываясь, каким будет ответ.
— Да сам я тоже ушел как-то раз из конторы с таким чемоданом. Помню, еле закрыл его, так много денег было наложено под его крышку. Денежные купюры были тогда крупными по размерам. Еле-еле вколотил я несколько десятков пачек этих «крупняков» в чемодан… А произошло это после того случая.
— Какого случая?
— После моей встречи с лешими. На дворе стоял 1959 год. А дело было так…
В тот год Матвею Фролычу Стародубцеву не исполнилось еще и пятидесяти лет. Мужчина в самом расцвете сил, он страстно любил шататься по уссурийской тайге в поисках женьшеня. Его страсть подогревалась не только высокими ценами, назначавшимися в заготконторе за каждый отдельный корешок индивидуально, согласно разработанной классификации — класс экстра три ноля, класс экстра ноль, первый класс первой категории, второй категории, второй класс и так далее… Матвей Фролыч был влюблен в уссурийскую тайгу. Августовские дни, проводимые в походах по ней, он считал лучшими днями своей жизни.
Стародубцев не был особо удачливым корневщиком. За сезон добычи он отыскивал один или два, хорошо — три, а в редчайших случаях — четыре корня женьшеня. Однако даже один найденный корешок давал доход, не соизмеримый с месячной зарплатой тракториста на лесоповале, не такой уж и маленькой, к слову сказать.
Истории с чемоданом, набитым в заготконторе под завязку деньгами, предшествовала другая история.
На окраине деревни, в которой Стародубцев жил, стояла китайская фанза. Она была построена стариком китайцем, прижившимся на русской земле еще с довоенных лет. Ван У — так звали китайца.
Ван У, маленького росточка, сухонький и весь сморщенный, всякий раз расцветал улыбкой, когда видел перед собой здоровяка Матвея Стародубцева, детину почти двухметрового роста, с кулаками, как кувалды, косая сажень в плечах. Как-то так, сами собой, сложились обстоятельства, что Матвей подружился с Ван У. Частенько наведывался в его фанзу, пил там со стариком чай, беседовал о разных житейских пустяках. Старый китаец сносно владел русским языком.
Но вот однажды Ван У заболел.
А Матвей оказался единственным в деревне человеком, который продолжал навещать тяжко занедужившего старика-китайца. Он приносил ему из своего дома нехитрую крестьянскую снедь, подметал по собственному почину земляной пол в фанзе.
Ван У таял на глазах. Старость не та болезнь, которую можно было вылечить.
Как-то раз вечером, когда до смертного часа китайца оставались считанные дни, тот поманил Матвея, подметавшего пол, к себе.
— Говорят, ты — ва-панцуй, — прошептал умирающий. «Ва-панцуй» означает на одном из северных китайских диалектов«искатель женьшеня». На том диалекте слово «панцуй» — синоним другого китайского слова«женьшень». Ну, а «ва»-охотник, искатель, собиратель.
После окончания первой же лекции Матвей Фролыч подошел ко мне, чтобы потолковать с глазу на глаз в более спокойной, нежели во Дворце культуры, обстановке. Хочу рассказать вам, молвил он, о том, как я лично встретился с шайкой леших в тайге… На другой день утром старик появился на пороге моего гостиничного номера.
Рассказ Матвея Фролыча Стародубцева произвел на меня сильное впечатление.
Выяснилось, что моему собеседнику недавно стукнуло восемьдесят лет и что последние два десятилетия из этих восьмидесяти он живет в Уфе. Раньше жил на Дальнем Востоке и был по профессии трактористом, работавшим на лесоповале, а в августе каждого года становился ненадолго корневщиком.
Корневщик — это человек, который ищет и при удаче находит в глухой тайге растение, называющееся женьшень. Обнаружив растение, он выкапывает его из земли и отделяет корень от зеленой верхушки. Корень женьшеня, как известно, самый мощный в мире природный стимулятор. Известно о женьшене и другое: он крайне редко встречается в природе. Добытчики чудодейственного корня издавна именуются корневщиками. Сочное это, необычно для слуха звучащее словцо — корневщик — я впервые услышал из уст Матвея Фролыча.
Матвей Фролыч повысил голос.
— Мы, — молвил он с чувством, — хищнически уничтожаем его последние природные запасы, исчезающе малые! Ради чего делаем это? Исключительно ради выгоды. Принесет удачливый корневщик в заготконтору четыре или даже пять корешков — и, считай, год напролет может жить припеваючи, ни перед кем не ломая спину и нигде не служа. М-да… Бывали иногда — впрочем, крайне редко случаи, когда корневщик уходил из заготконторы с чемоданом денег. Понимаете, не с узелком, а именно с чемоданом. Вот и я сам тоже…
Матвей Фролыч задумался.
— Что — тоже? — спросил я, почти догадываясь, каким будет ответ.
— Да сам я тоже ушел как-то раз из конторы с таким чемоданом. Помню, еле закрыл его, так много денег было наложено под его крышку. Денежные купюры были тогда крупными по размерам. Еле-еле вколотил я несколько десятков пачек этих «крупняков» в чемодан… А произошло это после того случая.
— Какого случая?
— После моей встречи с лешими. На дворе стоял 1959 год. А дело было так…
В тот год Матвею Фролычу Стародубцеву не исполнилось еще и пятидесяти лет. Мужчина в самом расцвете сил, он страстно любил шататься по уссурийской тайге в поисках женьшеня. Его страсть подогревалась не только высокими ценами, назначавшимися в заготконторе за каждый отдельный корешок индивидуально, согласно разработанной классификации — класс экстра три ноля, класс экстра ноль, первый класс первой категории, второй категории, второй класс и так далее… Матвей Фролыч был влюблен в уссурийскую тайгу. Августовские дни, проводимые в походах по ней, он считал лучшими днями своей жизни.
Стародубцев не был особо удачливым корневщиком. За сезон добычи он отыскивал один или два, хорошо — три, а в редчайших случаях — четыре корня женьшеня. Однако даже один найденный корешок давал доход, не соизмеримый с месячной зарплатой тракториста на лесоповале, не такой уж и маленькой, к слову сказать.
Истории с чемоданом, набитым в заготконторе под завязку деньгами, предшествовала другая история.
На окраине деревни, в которой Стародубцев жил, стояла китайская фанза. Она была построена стариком китайцем, прижившимся на русской земле еще с довоенных лет. Ван У — так звали китайца.
Ван У, маленького росточка, сухонький и весь сморщенный, всякий раз расцветал улыбкой, когда видел перед собой здоровяка Матвея Стародубцева, детину почти двухметрового роста, с кулаками, как кувалды, косая сажень в плечах. Как-то так, сами собой, сложились обстоятельства, что Матвей подружился с Ван У. Частенько наведывался в его фанзу, пил там со стариком чай, беседовал о разных житейских пустяках. Старый китаец сносно владел русским языком.
Но вот однажды Ван У заболел.
А Матвей оказался единственным в деревне человеком, который продолжал навещать тяжко занедужившего старика-китайца. Он приносил ему из своего дома нехитрую крестьянскую снедь, подметал по собственному почину земляной пол в фанзе.
Ван У таял на глазах. Старость не та болезнь, которую можно было вылечить.
Как-то раз вечером, когда до смертного часа китайца оставались считанные дни, тот поманил Матвея, подметавшего пол, к себе.
— Говорят, ты — ва-панцуй, — прошептал умирающий. «Ва-панцуй» означает на одном из северных китайских диалектов«искатель женьшеня». На том диалекте слово «панцуй» — синоним другого китайского слова«женьшень». Ну, а «ва»-охотник, искатель, собиратель.
Страница 1 из 6
