Расхитители женьшеня

Костер на поляне давно прогорел. Его остывающие угли едва светились в неверном предрассветном полумраке.

И к Матвею в ту же секунду вернулось нормальное человеческое зрение. Он потерял способность видеть в ночи почти с той же зоркостью, что и днем.

Корневщик огляделся по сторонам, щуря глаза, по которым в момент возвращения нормального зрения полоснула резкая короткая боль. Его взгляд упал на огромный голубоватый светящийся шар, сиявший в отдалении на том же самом месте, где он внезапно возник из ниоткуда несколькими часами ранее.

Стародубцев совершенно не запыхался и не вспотел, хотя мотался как оглашенный по лесным чащобам почти всю ночь напролет.

Один из леших поинтересовался, обращаясь к другому:

— Сколько всего собрали?

Тот молвил, прижимая к груди пышный букет панцуя:

— Восемьдесят шесть упие. И одиннадцать липие.

— Вот это да! — развел руками Матвей в восхищении.

Леший, секундой ранее задавший вопрос, сказал лешему, сжимавшему в руках букет:

— Отдай ищейке десять упие и два липие. Это его законная доля.

— Хорошо, — леший с букетом женьшеня повернулся к Матвею и слегка раздвинул локти. — Держи!

Из букета сами собой стали выпархивать одно за другим растеньица. Они плавно летели над землей на высоте около двух метров и столь же плавно опускались в руки корневщика, поспешно подставленные им.

— Девять упие. Десять, — отсчитывал леший с букетом. — Так. А теперь — липие. Один. Два… Все. Мы рассчитались с тобой за работу сполна. — Он помолчал мгновение, а потом, повысив голос, проговорил, чеканя каждый слог: — Запомни, Матвей, в следующий раз позовешь нас не раньше, чем через пятнадцать лет. Запомнил?

— Да. Через пятнадцать.

Стародубцев стоял возле погасшего костра с руками, вытянутыми вперед. На них ровным рядком, стебелек к стебельку, корешок к корешку, лежали двенадцать панцуев. И каких панцуев! Сплошь упие и даже два липие! Разглядывая эту гору богатства, привалившего к нему за одну ночь, корневщик тупо повторил:

— Через пятнадцать…

Внезапно в его глазах вспыхнула искорка интереса. Нечто, отдаленно похожее на нормальные человеческие чувства и реакции, стало потихоньку-полегоньку пробуждаться в его душе, околдованной лесными дьяволами.

Матвей оторвал взгляд от панцуев, лежавших на его полусогнутых руках, и вперился им в лешего с букетом. Потом спросил:

— Ван У был единственным человеком на Земле, который знал «тайну удачи ва-панцуя»?

— Какую тайну? Не понимаю, — буркнул леший.

— Ну, тайну… Этот… Как его… Шифр связи с вами.

— Нет. Ван У не был нашим единственным слугой. Просто у рода, к которому принадлежал Ван У, имелся свой родовой шифр связи. А теперь им владеет твой род.

— Значит, есть на свете и другие, помимо меня, люди, которые знают «тайну удачи»?

— «Тайну удачи»… А-а, теперь я понял. Вот, оказывается, как вы, слуги, называете то, что мы зовем… — Леший замолк, поперхнувшись на полуслове. Затем сказал: — Да. Такие люди есть, но их — мало. Даже очень мало. Три тысячи лет назад вас, слуг, было много, а сейчас… — И леший вздохнул. — Сейчас вас, знающих родовые шифры связи, осталось лишь трое на всей Земле. Прощай.

И лесные дьяволы растаяли в воздухе. А фонарь мглисто-голубоватого шара, сиявший в отдалении, в ту же секунду погас.

… Прошло пятнадцать лет. Двадцать. Тридцать.

Матвей Фролыч Стародубцев давно уже переехал с Дальнего Востока в Уфу. Мысль вторично воспользоваться «заговором на удачу» посещала его неоднократно. Однако он все откладывал да откладывал поездку в далекие от Уфы, уссурийские леса ради такого дела.

Заканчивая свой рассказ, Стародубцев вернулся к тому, с чего начал его

— Вот я и говорю, мы, корневщики, — хищники. Мы — истребители хилой последней популяции женьшеня, изредка встречающегося сегодня лишь в уссурийской тайге и совсем уж редко на севере Китая. Но по сравнению с лешими, высвистанными мною неведомо откуда, мы — неумелые любители. Простаки и недотепы! Лешии — вот настоящие профессионалы в деле сбора женьшеня. Вы обратили внимание на то, что они пользовались мною, как хорошо натасканной собакой? Уж не знаю как, однако панцуй для них отыскивал я. А им оставалось извлекать его из земли. Они и извлекли с воистину нечеловеческой сноровкой. Я вот что думаю… Может быть, осталось в нашем мире так мало женьшеня потому, что эти бравые ребята давным-давно поснимали все сливки? Повыдергивали панцуй всюду, где он некогда буйно и широко рос? Леший, если помните, обмолвился — три тысячи лет назад было у леших много слуг, или, как я понимаю, людей-ищеек, выводящих их на женьшень. А нынче почему-то осталось якобы лишь трое таких людей. Я — один из них. Но даже я один произвел в ту сумасшедшую ночь неслыханное по размерам, разбойное опустошение в тайге.