Немногочисленные зрители расходились спешно, будто спасаясь от тягости давней боли. Струились в проходе, задевая стену, кресла, соседей; главное — не коснуться гостя, проникшего в зал через ведущую в подвал дверь, поскорей обогнуть рождённое тьмой неправильное присутствие…
Добавить в моё избранное
25 мин, 55 сек 18072
— У всего есть прошлое, сынок, — говорил отец, протирая тряпицей отражатель, — это надобно понимать, когда ответы ищешь. У всего корни есть. И у человека, и у здания, и у лампы накаливания, что картинку на экране оживляет… в шестьдесят седьмом такие осветители в аппаратные столицы попали, первые в кинотеатре «Родина» установили. А то ведь раньше как? Лампу зажёг, угли каждые двадцать минут меняешь, сам знаешь, учил тебя. И у кино есть прошлое…
— У нашего? — спрашивал Колька.
— У нашего своё. Дело как было… Потянулись люди в города, развлечений простых да недорогих захотели. А тут и синема подоспела. Первым российским фильмом «Понизовая вольница» стала, по былине Гончарова снятая. Или«Стенька Разин», и так картину звали. Шесть минут, но каких! Посмотреть, как Стенька персов бьёт и княжну в пучину морскую бросает, люди валом шли. А потом как снежный ком с горы толкнули. С историческим материалом начали работать, с ракурсами, панорамами. Детектив и мелодрама появились. А к государству кинематограф Ленин приписал, в девятнадцатом году за народным комиссариатом просвещения закрепил. Агитки короткометражные снимали, а потом и до «Красных дьяволят» Перестиани дожили, и до«Броненосца Потёмкина» Эйзенштейна, где на корабельной мачте красный флаг вился. Вручную раскрашивали каждый экземпляр… А в тридцатых в зрительные залы звук пришёл.
Колька слушал, Колька <em>видел</em>.
— У всего есть прошлое, — повторял отец. — Понимаешь, сынок?
— И у зла, папка?
Киномеханик смотрел на мальчика с грустью и одобрением: понимает, понимает…
— И у зла, сынок, у беды. Тёмные, глубокие корни.
— Налево давай, — распорядился с плеч Колька.
Он хлопнул себя по лбу и глянул на пальцы: кровь, с самого парка пил-попивал носатый. Комары докучали лишь ему — на Коляду садилась разве что дорожная пыль.
Тучная женщина поднялась по металлической лестнице в продуктовый «Салют», напротив которого ютились покосившиеся теплицы. В верхушках тополей проплыл далёкий церковный крест. Берёзы и лиственницы росли прямо посреди асфальта, игнорируя ориентиры низкой чугунной оградки. Возле дома, в котором ещё недавно жили райкомовские работники, стоял синий ларёк; окошко закрывал квадратный, в пятнах гнили лист фанеры.
За ларьком ржавел микролитражный «Запорожец», воздухоприёмные отверстия, так называемые жабры, были залеплены землёй, будто кто-то задушил автомобиль, перекрыв доступ воздуха в моторный отсек. Колька глянул на «жужика» с сочувствием, он помнил его по фильмам«Сыщик» и«Пока не грянет гром». Ну и, конечно, по мультфильму «Ну, погоди!», в пятом выпуске которого зелёный «малыш» едва не сбил кашляющего от сигарет волка.
Мальчик потёр искусанное комарами лицо и снова вцепился в уши краснофлотца.
Разбитая дорога, глубокие лужи, которые Коляда обходил в последний момент, а иногда и не замечал. Серая панельная коробка с пожарной лестницей и зелёными подъездными дверями. Гастроном. Бюст Ленина на площади. Пустота дворов, сетчатые и деревянные заборы. Когда всё это осталось позади — <em>было, не было</em> — они вышли к кинотеатру…
— Погодь, отпусти, дай слезу, — сказал Колька, и краснофлотец остановился, разжал холодные пальцы. Стоит истуканом, и поди пойми, устал или нет.
— Знаешь, что это? — спрыгнув на траву, спросил мальчик. — Помнишь?
Коляда посмотрел на здание «Факела», грязно-серое, грязно-розовое. Пустой взгляд, пустое лицо. Бездумность висела между кинотеатром и глазами мёртвого киногероя, как провод между деревянными Л-образными столбами.
— Дом? — сказал краснофлотец, и у мальчика отчего-то стало знобко на сердце. Он подумал о доме, как о месте, где ждала семья, — не как о здании.
— Почему дом? — спросил Колька. Ноги затекли, но он не спешил их растирать — вглядывался в лицо мертвеца.
Коляда посмотрел на мальчика. Как всегда безразлично, отсутствующе.
— Мы шли домой.
— И всё? Ты ничего не помнишь?
Матрос не ответил. Воспоминаний не осталось: ни о прописанной в сценарии службе в Черноморском флоте, ни о сражении с врагом на подступах к Одессе, ни о гибели в бою. Ни о пробуждении в пещере под кинозалом. На экранах страны стойко справлялась со смертью сына тётя Груня, мама Жоры Коляды, которую сыграла Наталья Гундарева, а мёртвый герой с лицом Александра Бондаренко стоял напротив входа в кинотеатр «Факел», в подвале которого хранилась отпустившая его плёнка, таилось нечто древнее и злое, ставшее причиной возвращения.
— Ладно, — сказал Колька, — пошли.
Коляда ждал. Стоял под слезливой ивой в куртке Колькиного отца, накинутой поверх тельняшки и скрывающей массивную бляху поясного ремня. Ботинки и нижняя часть брюк были заляпаны рыжеватой грязью.
Мальчик тоже ждал, а потом с улыбкой покачал головой — «забыл, остолоп, с кем дело имеешь», — и стал подниматься по ступеням.
— У нашего? — спрашивал Колька.
— У нашего своё. Дело как было… Потянулись люди в города, развлечений простых да недорогих захотели. А тут и синема подоспела. Первым российским фильмом «Понизовая вольница» стала, по былине Гончарова снятая. Или«Стенька Разин», и так картину звали. Шесть минут, но каких! Посмотреть, как Стенька персов бьёт и княжну в пучину морскую бросает, люди валом шли. А потом как снежный ком с горы толкнули. С историческим материалом начали работать, с ракурсами, панорамами. Детектив и мелодрама появились. А к государству кинематограф Ленин приписал, в девятнадцатом году за народным комиссариатом просвещения закрепил. Агитки короткометражные снимали, а потом и до «Красных дьяволят» Перестиани дожили, и до«Броненосца Потёмкина» Эйзенштейна, где на корабельной мачте красный флаг вился. Вручную раскрашивали каждый экземпляр… А в тридцатых в зрительные залы звук пришёл.
Колька слушал, Колька <em>видел</em>.
— У всего есть прошлое, — повторял отец. — Понимаешь, сынок?
— И у зла, папка?
Киномеханик смотрел на мальчика с грустью и одобрением: понимает, понимает…
— И у зла, сынок, у беды. Тёмные, глубокие корни.
— Налево давай, — распорядился с плеч Колька.
Он хлопнул себя по лбу и глянул на пальцы: кровь, с самого парка пил-попивал носатый. Комары докучали лишь ему — на Коляду садилась разве что дорожная пыль.
Тучная женщина поднялась по металлической лестнице в продуктовый «Салют», напротив которого ютились покосившиеся теплицы. В верхушках тополей проплыл далёкий церковный крест. Берёзы и лиственницы росли прямо посреди асфальта, игнорируя ориентиры низкой чугунной оградки. Возле дома, в котором ещё недавно жили райкомовские работники, стоял синий ларёк; окошко закрывал квадратный, в пятнах гнили лист фанеры.
За ларьком ржавел микролитражный «Запорожец», воздухоприёмные отверстия, так называемые жабры, были залеплены землёй, будто кто-то задушил автомобиль, перекрыв доступ воздуха в моторный отсек. Колька глянул на «жужика» с сочувствием, он помнил его по фильмам«Сыщик» и«Пока не грянет гром». Ну и, конечно, по мультфильму «Ну, погоди!», в пятом выпуске которого зелёный «малыш» едва не сбил кашляющего от сигарет волка.
Мальчик потёр искусанное комарами лицо и снова вцепился в уши краснофлотца.
Разбитая дорога, глубокие лужи, которые Коляда обходил в последний момент, а иногда и не замечал. Серая панельная коробка с пожарной лестницей и зелёными подъездными дверями. Гастроном. Бюст Ленина на площади. Пустота дворов, сетчатые и деревянные заборы. Когда всё это осталось позади — <em>было, не было</em> — они вышли к кинотеатру…
— Погодь, отпусти, дай слезу, — сказал Колька, и краснофлотец остановился, разжал холодные пальцы. Стоит истуканом, и поди пойми, устал или нет.
— Знаешь, что это? — спрыгнув на траву, спросил мальчик. — Помнишь?
Коляда посмотрел на здание «Факела», грязно-серое, грязно-розовое. Пустой взгляд, пустое лицо. Бездумность висела между кинотеатром и глазами мёртвого киногероя, как провод между деревянными Л-образными столбами.
— Дом? — сказал краснофлотец, и у мальчика отчего-то стало знобко на сердце. Он подумал о доме, как о месте, где ждала семья, — не как о здании.
— Почему дом? — спросил Колька. Ноги затекли, но он не спешил их растирать — вглядывался в лицо мертвеца.
Коляда посмотрел на мальчика. Как всегда безразлично, отсутствующе.
— Мы шли домой.
— И всё? Ты ничего не помнишь?
Матрос не ответил. Воспоминаний не осталось: ни о прописанной в сценарии службе в Черноморском флоте, ни о сражении с врагом на подступах к Одессе, ни о гибели в бою. Ни о пробуждении в пещере под кинозалом. На экранах страны стойко справлялась со смертью сына тётя Груня, мама Жоры Коляды, которую сыграла Наталья Гундарева, а мёртвый герой с лицом Александра Бондаренко стоял напротив входа в кинотеатр «Факел», в подвале которого хранилась отпустившая его плёнка, таилось нечто древнее и злое, ставшее причиной возвращения.
— Ладно, — сказал Колька, — пошли.
Коляда ждал. Стоял под слезливой ивой в куртке Колькиного отца, накинутой поверх тельняшки и скрывающей массивную бляху поясного ремня. Ботинки и нижняя часть брюк были заляпаны рыжеватой грязью.
Мальчик тоже ждал, а потом с улыбкой покачал головой — «забыл, остолоп, с кем дело имеешь», — и стал подниматься по ступеням.
Страница 5 из 8
