Смертная деревня

Изредко только птицы взлетали, хотя и первого взмаха их крыльев вполне хватало, чтоб сердце падало в самый низ и долго потом поднималось обратно, еле живое и скользкое.

— Вон просвет какой-то, — первым приметил братик.

Так оно и было: вскоре мы вышли на полянку.

— Тут и останемся, — порешил братик. — Сейчас костерок разожжем, тепло будет. Я буду огонь поддерживать, а ты на охоту пойдешь.

— А к огню не сбежится все лесное зверье? — засомневался я.

— Сбежится. Но они издалека будут любоваться… На два сладких куска мясных…

Немножко побегали, согреваясь, на полянке, как два лесных морока. Вытоптали место для костра, пошли за сучьями, как-то повеселее стало на душе.

— На хер этот костер, — раздумал братик нежданно. — Смотри вон туда вот, — зазвал он меня. — Видишь? Огни. Деревня там.

Мы побросали сучья, и резвые, как ночные тати, полезли сквозь кустарник на людское тепло.

Одну палку, впрочем, я оставил, и шел, сжимая ее, радостный, с гулким сердцем.

— Люди! — хотелось кричать радостно. — Как я люблю людей! Как хорошо, что живут они на земле!

Братик тоже повеселел.

— Сейчас придем, а там девки хороводы водят, — мечтал он. — Через костры прыгают. Венки вьют, по воде пускают. Мужиков в деревне нет, все на войне погибли. Как нам рады будут девки. Каравай вынесут, молока… В баню потом отведут. Будут в окошко заглядывать к нам и хихикать. Ну, в смысле, когда тебя будет видно — хихикать… А когда меня разглядят — тут любое сердце девичье дрогнет.

Я смеялся, донельзя довольный.

— Дрогнет, да, — поддакивал я. — Скажет: «Эка невидаль из леса вышла… Начудит же Господь!»

Огни становились все ближе, и незадолго до деревни лес кончился — остался, корявясь сучьем и тяжело дыша в затылок, за спиною. Показалось, что вязкий, он еле выпустил нас: еще какое-то время терся под ногами хлестким кустарником, а потом отстал окончательно.

— Не сожрал нас! Не сожрал! — хотелось крикнуть ему, и кулаком погрозить.

К тому времени темнота опустилась кромешная, и последнее расстояние до ближайшего двора нам далось особенно трудно: едва ноги не поломали в ямах, куда безопаснее было б на четвереньках добираться. А потом еще и псина залаяла, таким злым голосом, что захотелось чуть ли не обратно в лес вернуться.

— Твою мать! — ругался братик. — В лесу не сожрали, а здесь загрызут.

Я поначалу сжимал свою палку, но потом подумал, что никаким суком от злобной псины не отмашешься, и бросил оружие наземь.

— Эй! — заорал братик, и собака залаяла еще пуще, благо она все-таки привязана была — слышалось, как цепь ее гремит.

— Эй, люди! — крикнул он еще раз, и мы вздрогнули, когда женский голос совсем близко спросил:

— Кого зовете?

— Черт! — выдохнул братик.

Мы напрягли глаза на голос и увидели, что метрах в трех от нас стоит человек, прямой и спокойный.

— Здравствуйте! — сказал я и шагнул навстречу. — Мы заблудились в лесу. Весь день шли.

— Куда шли-то?

Голос тоже был прям и спокоен.

Братик назвал деревню, куда мы добирались, и где обитал его дружок.

— Она в той стороне, — сказала женщина, хотя никакую сторону не указала. — Пойдемте.

— Молчи, — велела она собаке, когда мы прошли в калитку заднего двора и оказались у дома. Собака замолчала, рыча негромко и позвякивая цепью.

В доме, несмотря на поздний час, никого не было.

Женщина оказалась далеко не молодой, но статью смотрелась как сорокалетняя: прямая спина и высокая шея выдавали сильный характер.

— Садитесь за стол, — сказала она. — Сейчас чаю скипячу. Хозяина позову, он определит где вам спать.

— А как деревня ваша называется? — спросил братик, гладя крепкую клеенку в стершихся цветах.

— А мы без прозвания живем, кому нас называть, — ответила женщина и выставила чашки.

К чаю — хлеб. К хлебу желтое масло. Сахар был серого цвета.

Пришедший вскоре хозяин оказался приветливым стариком, тоже высоким, с костистыми руками — он сжал нам ладони, и я подивился, сколько в нем силы еще, пожалуй, больше, чем во мне.

— Как же вы потерялись? — спросил он.

Тоже налил себе чаю и, к моему удивлению, выпил его, горячий, совсем не по-стариковски, и вообще как-то не по-человечески, в несколько глотков, как воду.

— Скоротать путь хотели, — ответил братик. — Со станции пошли, и… — здесь он развел руками — мол, понятно все, что говорить.

— Ну, скоротаете ночку у нас, — кивнул дед. — А утром пойдете. Я путь укажу, доберетесь.

Мы допили чай и съели по бутерброду. Я жадно поглядывал на хлеб, но взять еще не решался.

— Большая у вас деревня? — спросил братик. — А то не видно в темноте.

— А тридцать домов, — ответил дед; раскрыл себе леденец в бумажной обертке и съел с удовольствием.