Отчаяние

Это как парусный корабль, на который поставили мотор… И все системы звездолета питаются энергией нашего отчаяния, поэтому, когда оно растет, свет становится ярче, и включается то, что ранее отключилось…

— Но трупы…

— В том-то все и дело! Мы не можем умереть! Мы пытались уже множество раз! Но всякий раз, когда мы убиваем тело, по матрице нашей души воссоздается новое! Закон возрастания отчаяния не позволит нам ускользнуть! Ни нам и никому другому. Рано или поздно в отчаяние провалится все. Сначала — экипажи межзвездных кораблей вроде нас, потом — целые цивилизации, чей разум достигнет такого уровня, чтобы войти в резонанс с вселенским отчаянием напрямую. Наверное, рано или поздно до того же самого доэволюционируют даже звезды и галактики, и во Вселенной не останется ничего, кроме темной материи, объятой бесконечным отчаянием… То есть на самом деле этот процесс уже ближе к концу, чем к началу — темной материи уже вчетверо больше, чем той, которую мы считаем обычной…

— А повязки? — Линда цеплялась за соломинку. — Ну, допустим, мы воскресали без одежды, это логично, но кто-то же нас перевязывал? И почему мы вообще в этом нуждались?!

— Это не повязки, — вздохнул Виктор. — Это мертвая кожа. Наше подсознание пыталось спасти нас от правды, представляя это просто присохшими повязками… Смотри! Смотри на них внимательно!

Женщина поднесла к глазам перевязанную руку. Теперь она видела, что края «бинтов» на самом деле представляют собой уродливые шелушащиеся рубцы, а на трупно-серой поверхности самих«повязок» можно разглядеть поры и отдельные невыпавшие волоски. Значит, и ее голова… ее лицо на самом деле не было замотано — оно _превратилось_ в эти жуткие лоскуты…

— Душа — это не просто личность, — продолжал объяснять Адамсон. — Энергетическая матрица хранит информацию и о теле, иначе воскрешение было бы невозможным. Естественно, никакой информации об одежде там нет, и о гнилостных бактериях тоже — поэтому тела здесь не разлагаются… Небольшие ранения не затрагивают эту матрицу, но действительно серьезные и причинившие особо сильную боль отражаются на ней — поэтому мы воскресаем с мертвой кожей или, как минимум, со шрамами на месте таких ран. Однако и это не позволит нам умереть. Мы пытались. О боже, сколько раз мы пытались…

Линда вздрогнула и со стоном рухнула на колени, сжимая руками голову. Теперь и она не могла спастись от хлынувших потоком воспоминаний. Воспоминаний, как она разрывала себе лицо и выдавливала глаза… изо всех сил отталкивалась ногами от пола, насаживая себя животом и грудью на трубы… вырезала чертеж проклятого корабля на собственном теле… висела, растянутая на проволоке, в то время как человек, говоривший сейчас с ней, медленно сдирал с нее кожу…

— Ты помнишь, как распинал меня? — глухо спросила она.

— Нет, — ответил он; должно быть, это воспоминание было слишком ужасным, и подсознание все еще пыталось скрыть хотя бы его. — Неужели это я… хотя, конечно, кто же… зачем?

— Я сама упросила тебя. Подвергнуть меня максимально долгой и мучительной пытке. У меня самой бы это не получилось, я уже пробовала… Я надеялась, что сойду с ума. Что такая боль разрушит мой рассудок, и я больше не воскресну.

— И я согласился, хотя понимал, что уже некому будет оказать ту же услугу мне… Но все равно не вышло. А потом мы пытались добиться того же, уничтожая собственный мозг. Но и это не помогло. Лишь амнезия после воскрешения оказалась более глубокой. Может быть, дело в том, что нервная ткань мозга сама по себе не испытывает боли.

— Зачем мы крушили всю технику? Просто от отчаяния?

— Не только. Приборы быстро бы раскрыли нам истину. Мы пытались продлить блаженство неведения после следующего воскрешения. Ведь для того, чтобы ощутить всю силу отчаяния, надо в полной мере осознать его…

— А сейчас? Мы осознаём? Мне очень плохо и страшно, но я бы не решилась снова на то, о чем просила тебя тогда…

— Пока еще в полной мере не осознаём. Нужно какое-то время… это как автоматическая настройка… но позже даже та боль покажется тебе меньшим злом, чем отчаяние! Мы уже избавлялись от инструментов из страха перед болью, которую причиним с их помощью себе потом — а когда приходило «потом», проклинали себя за то, что сделали это…

— Говорила же тебе, не надо это читать!

— Рано или поздно отчаяние все равно накрыло бы нас. Даже без подсказок. Так уже бывало. Начиная с самого первого раза, когда мы еще не знали, что к чему… И более того — с каждой новой смертью и воскрешением этот срок сокращается.

— Значит, у нас мало времени, — Линда поднялась на ноги. — Мы должны что-то сделать!!!

— Мы ничего не можем сделать, — покачал головой Виктор. — Ни мы и никто во Вселенной. Отчаяние — это не бог, не какая-то разумная сущность, с которой можно было бы договориться. Самого жестокого бога можно задобрить молитвами и жертвами.