Оно, конечно, на кладбище не так стрёмно, как в городе где-нибудь в подземном переходе, и менты тут облавы не устраивают. Но и клиенты толпами не ходят. То есть клиент тут специфический — малоподвижный, на все ему глубоко наплевать, и в наших услугах он точно не нуждается. Когда я сказала об этом мамаше Эльвире, она только усмехнулась в ответ…
Добавить в моё избранное
14 мин, 15 сек 9686
«Ты, — говорит, — новенькая, в нашем бизнесе мало что смыслишь. Место прикольное, престижное, доходное. Панель номер пять! — Это была ее коронная шутка, после которой обычно следовал смех девочек. — Так что стой себе и помалкивай». Я и заткнулась. Плевать, раз на то пошло, лишь бы деньги были. Девочки говорят, что штуку или полторы баксов в месяц заработать можно. Все зависит от погоды, дня недели, времени суток и даже магнитных бурь, представьте себе. У мужиков, которым хорошенько за сорок, у них свои критические дни, объяснили мне. Порой им вовсе ничего не нужно, и самое большое удовольствие — принять горизонтальное положение в полном одиночестве. А бывает, нуклеиновая кислота в голову ударит: шарят по тебе царапающим взглядом снизу вверх и сверху вниз, глупо улыбаясь. Вот тогда ты хозяйка положения. Важно еще, какая у тебя стартовая цена. Оценивает мамаша Эльвира. Мне она сказала: «Сто—сто двадцать. А будешь торговаться, ниже восьмидесяти не спускайся. Скажи:» Не на помойке себя нашла«. Не так много, учитывая, что половину придется отдавать ей.» Можно было и полтораста, — добавила Эльвира, будто огорчать меня не хотела. — Тем более что ты у нас столичная. Если бы не шрам и хромота«… Продольный шрам на щеке и хромоту я заработала в результате автомобильной аварии. Хорошо, жива осталась. Но танцевать уже не могла. Муж из той же аварии выбрался инвалидом, сидит дома с ребенком. Вот я и пошла сюда. В ночном клубе тоже не шиковала, но там хоть любимым делом занималась. Была сцена, были зрители. А здесь — мраморные плиты, кресты, одинокий фонарь и запах гниющих цветов.»
Смеркается. Стоим курим. Девочек знаю не всех. Большинство приезжие. Они называют меня столичной штучкой. Щебечут между собой о тряпках, кремах, о том, какой нынче мужик скупой пошел. Из-за ворот кладбища слышен шум подъезжающего автомобиля.
Трое. Направляются к нашей стайке. Медленно, торжественно, в черных костюмах и галстуках — под стать обстановке. Эльвира, радушная хозяйка, кидается навстречу клиентам:
— Добрый вечер, господа. Милости просим. Желаете развлечься?
— Желаем, — скорбно кивает головой тот, что впереди остальных — бывалый, должно быть. — Что вы можете предложить?
— Все, что угодно, — откликается мамаша. — Выбор у нас большой. Девочки, ну-ка выстроились!
Девочки живо выстраиваются в ряд, как на вечерней поверке в армии. Ну и я вписываюсь в шеренгу. Стоим под фонарем, все в коротеньких шубчонках, под которыми тряпок — кот наплакал. Ножки хорошо просматриваются до самой оливы, подмигивающей — чуть откинься назад — из-под карликовой юбки. Оливой с некоторых пор мы стали называть то заветное местечко, к которому мужики тянутся с юности и до самой смерти. Говорят, слово пошло от одного богатого клиента-грека, который чмокнул однажды пухлыми губами черненькую выпуклость девицы и воскликнул: «Сочная олива, сто лет жить буду!». Обладательница «оливы», рассказывают, замуж вышла за того грека и поселилась в трехэтажном особняке на берегу Эгейского моря. А грек, говорят, помер скоро — не помогла «олива», — и все его наследство досталось нашей ночной пташке. Девочки обожают такие истории. Каждая думает: «Чем у меня-то хуже других?». И правда — ничем.
Клиенты рассматривают девочек, как попугайчиков в зоомагазине. Эльвира стоит рядом, комментирует: «Эта ласковая, неторопливая… этой восемнадцать, заводная, не остановишь… этой тридцать, опытная, знает английский… а это наша столичная штучка — танцовщица, между прочим»…. Последнее обо мне.
— Я не переводчиков и не кордебалет набираю, мне баба нужна, — замечает бывалый, пристально разглядывая меня.
— Так ведь в этом деле лучше кордебалет, чем умирающая лебедь, — отшучивается Эльвира.
— Оно конечно, — усмехается клиент. — Сколько?
— Сто, — отвечает за меня Эльвира.
— Пошли! — Бывалый по-хозяйски берет меня за локоть и ведет по темной аллее, отставая на полшага. Идем молча. — Так ты же хромаешь! — восклицает он через минуту. — Тоже мне танцовщица. Или это у вас прикол такой?
— Я действительно танцовщица. Это после травмы, — говорю.
— А шрам на щеке — тоже после травмы? Больше полста не дам.
— Я не на помойке себя нашла, — вспоминаю я наказ Эльвиры.
— Не на помойке, так на кладбище. — Бывалый кладет мне руку на плечо. — Тпр-у-у, приехали! — и показывает на кусты репейника, сквозь которые в полумраке проглядывает старая, покосившаяся, с поперечной трещиной надгробная плита.
— Прямо здесь?
— А ты думала на кровати Людовика Четырнадцатого? Ложись.
— Сто, — напоминаю я.
— Пятьдесят, — отвечает он.
И хотя Эльвира позволила мне опускать цену до восьмидесяти, я стою на своем — этот тип мне с самого начала не понравился:
— Сто! Или я возвращаюсь.
— Куда?
Смеркается. Стоим курим. Девочек знаю не всех. Большинство приезжие. Они называют меня столичной штучкой. Щебечут между собой о тряпках, кремах, о том, какой нынче мужик скупой пошел. Из-за ворот кладбища слышен шум подъезжающего автомобиля.
Трое. Направляются к нашей стайке. Медленно, торжественно, в черных костюмах и галстуках — под стать обстановке. Эльвира, радушная хозяйка, кидается навстречу клиентам:
— Добрый вечер, господа. Милости просим. Желаете развлечься?
— Желаем, — скорбно кивает головой тот, что впереди остальных — бывалый, должно быть. — Что вы можете предложить?
— Все, что угодно, — откликается мамаша. — Выбор у нас большой. Девочки, ну-ка выстроились!
Девочки живо выстраиваются в ряд, как на вечерней поверке в армии. Ну и я вписываюсь в шеренгу. Стоим под фонарем, все в коротеньких шубчонках, под которыми тряпок — кот наплакал. Ножки хорошо просматриваются до самой оливы, подмигивающей — чуть откинься назад — из-под карликовой юбки. Оливой с некоторых пор мы стали называть то заветное местечко, к которому мужики тянутся с юности и до самой смерти. Говорят, слово пошло от одного богатого клиента-грека, который чмокнул однажды пухлыми губами черненькую выпуклость девицы и воскликнул: «Сочная олива, сто лет жить буду!». Обладательница «оливы», рассказывают, замуж вышла за того грека и поселилась в трехэтажном особняке на берегу Эгейского моря. А грек, говорят, помер скоро — не помогла «олива», — и все его наследство досталось нашей ночной пташке. Девочки обожают такие истории. Каждая думает: «Чем у меня-то хуже других?». И правда — ничем.
Клиенты рассматривают девочек, как попугайчиков в зоомагазине. Эльвира стоит рядом, комментирует: «Эта ласковая, неторопливая… этой восемнадцать, заводная, не остановишь… этой тридцать, опытная, знает английский… а это наша столичная штучка — танцовщица, между прочим»…. Последнее обо мне.
— Я не переводчиков и не кордебалет набираю, мне баба нужна, — замечает бывалый, пристально разглядывая меня.
— Так ведь в этом деле лучше кордебалет, чем умирающая лебедь, — отшучивается Эльвира.
— Оно конечно, — усмехается клиент. — Сколько?
— Сто, — отвечает за меня Эльвира.
— Пошли! — Бывалый по-хозяйски берет меня за локоть и ведет по темной аллее, отставая на полшага. Идем молча. — Так ты же хромаешь! — восклицает он через минуту. — Тоже мне танцовщица. Или это у вас прикол такой?
— Я действительно танцовщица. Это после травмы, — говорю.
— А шрам на щеке — тоже после травмы? Больше полста не дам.
— Я не на помойке себя нашла, — вспоминаю я наказ Эльвиры.
— Не на помойке, так на кладбище. — Бывалый кладет мне руку на плечо. — Тпр-у-у, приехали! — и показывает на кусты репейника, сквозь которые в полумраке проглядывает старая, покосившаяся, с поперечной трещиной надгробная плита.
— Прямо здесь?
— А ты думала на кровати Людовика Четырнадцатого? Ложись.
— Сто, — напоминаю я.
— Пятьдесят, — отвечает он.
И хотя Эльвира позволила мне опускать цену до восьмидесяти, я стою на своем — этот тип мне с самого начала не понравился:
— Сто! Или я возвращаюсь.
— Куда?
Страница 1 из 5
