Оно, конечно, на кладбище не так стрёмно, как в городе где-нибудь в подземном переходе, и менты тут облавы не устраивают. Но и клиенты толпами не ходят. То есть клиент тут специфический — малоподвижный, на все ему глубоко наплевать, и в наших услугах он точно не нуждается. Когда я сказала об этом мамаше Эльвире, она только усмехнулась в ответ…
Добавить в моё избранное
14 мин, 15 сек 9687
— усмехается он и показывает в ту сторону, откуда мы пришли: единственный фонарь, под которым стояла наша веселая компания, почему-то погас, и там — сплошная темень да странная тишина вдобавок, хотя, кажется, мы не так уж далеко отошли. Минуту назад слышен был смех девочек и прокуренный голос Эльвиры, а теперь ни звука: будто все разбежались или в прятки решили поиграть. — Шубу свою драную под себя подстели — будет нормально. — И пока я стою столбом и пытаюсь вглядеться в темноту, бывалый ловко сдергивает с меня шубу. — Так и будешь Христофора Колумба на капитанском мостике изображать? Учти, я этим делом стоя заниматься не люблю. Принимай-ка горизонтальное положение!
— Не хочу, веди меня обратно.
— Ладно, будет тебе сто зеленых. Ложись.
Но меня будто заклинило. Что-то в его лице, во всем облике не просто отталкивало, а пугало. Хотелось бежать от него как можно дальше. Но теперь я не могла даже сориентироваться, в какой стороне находятся ворота кладбища.
— Не буду! — упрямо повторила я, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от страха.
— Некоторые любят грубость. Ты из таких, судя по шраму. — Одним почти незаметным движением бывалый сдернул с меня коротенькое платье. Бретельки вмиг слетели с плеч, будто были пришиты паутиной. — Ну как, нравится? — Коротким ударом в грудь вышиб из-под моих ног почву, и я грохнулась на поросшую мхом влажную плиту. Только попыталась встать, как он навалился на меня всем телом, наверняка втрое тяжелей, чем каменная плита подо мной. Лежу голой спиной на отжившем свой век, более мертвом, чем мертвец под ним, могильном камне и чувствую, как в меня — в каждую клетку тела — из подземных глубин проникает липкая, червивая сырость. Со страхом думаю, что в придачу ко всем своим болячкам вполне могу еще и воспаление легких заполучить.
— Черт с тобой, — говорю. — Только мне холодно.
Он хватает меня за волосы, приподнимает голову и кое-как запихивает под плечи шубу. Добряк. А сам, хрипло дыша, копошится в темноте. Должно быть, расстегивает ремень и ширинку.
— Сейчас, сейчас тебе станет жарко, — обещает. А сам пыхтит.
Я нахожу рукой отлетевшую в сторону сумочку, нашариваю скользкий квадратный пакетик и тычу ему в физиономию.
— Что это? — спрашивает. — Не надо. — Бьет меня по руке, и пакетик отлетает в кусты.
— У меня еще есть, — говорю, достаю еще один.
— Я же сказал, обойдусь! — рычит он. Будто ему конфетку к чаю предлагают.
— А я вот не обойдусь. — На этот раз сама ногтем отрываю край пакетика, но через мгновение понимаю, что это изделие нам уже не пригодится: у бедолаги весь пар вышел. Оттого и злится.
— Ну, я тебе устрою веселенькую жизнь! — хрипит он сквозь зубы. — Ну, я тебя урою!
И тут откуда-то сверху раздается спокойный, уверенный и даже чуточку веселый голос:
— А что, если я тебя урою, дружище? И веселенькую смерть устрою.
Я поднимаю глаза, откинувшись назад, насколько могу, и вижу в полумраке смутные очертания надгробного памятника: бронзовый мальчик и барашек, тоже бронзовый. И свечка у подножья горит. Кто ее зажег, когда? Мальчик спрыгивает с постамента — ну прямо статуя Командора, — и я зажмуриваю глаза, придя к выводу, что или потеряла сознание, или сошла с ума. Глюки в чистом виде. Последнее приписываю, конечно же, сотрясению мозга, полученному в результате аварии. Других объяснений быть не может.
— Пощади, Аластор! Я ведь сам хотел вернуться. Погулял бы чуток и вернулся. — Голос моего бугая стал совершенно другим — низким, просящим, насмерть испуганным. Он сполз с меня, не решаясь, однако, встать на ноги, и я, обретя наконец свободу, открыла глаза.
Бронзовый мальчик возвышался над мужиком, стоявшим на четвереньках. Смотрел с недоброй улыбкой сверху вниз и поглаживал бронзового барашка.
— Ты снова попался, — сказал мальчик. — А после второго раза, сам знаешь, никаких амнистий. Так что сгинь.
— Подожди! — взмолился мой клиент. — Я понимаю, Аластор: ты исполнитель, ты честно выполняешь свою работу. Но знаешь, как это заманчиво — вкус еды, аромат вина, тепло женщины, свет солнца, запах моря… Сколько удовольствий в жизни!
— Я сейчас расплачусь, — смахнул с лица несуществующую слезу мальчик. — Все это у тебя уже было. Хватит.
— Погоди! У меня к тебе предложение. Я буду помогать тебе! Я знаю многих наших, которые пробрались в этот мир, — имена, адреса, телефоны…
— Иначе говоря, ты хочешь стать моим осведомителем? — мальчик рассмеялся. — Думаешь, у меня их нет? И не надо мне льстить. Я не честный, я всего лишь аккуратный: хочу, чтобы все было расставлено по своим местам. Нельзя, чтобы мертвые гуляли среди живых. Вот и Герасим того же мнения. Правда, Герасим? — Барашек, к которому обращался мальчик, кивнул курчавой головой. — Так что, пожалуйста, сгинь с глаз моих.
— Постой! — пискляво вскричал поверженный.
— Не хочу, веди меня обратно.
— Ладно, будет тебе сто зеленых. Ложись.
Но меня будто заклинило. Что-то в его лице, во всем облике не просто отталкивало, а пугало. Хотелось бежать от него как можно дальше. Но теперь я не могла даже сориентироваться, в какой стороне находятся ворота кладбища.
— Не буду! — упрямо повторила я, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от страха.
— Некоторые любят грубость. Ты из таких, судя по шраму. — Одним почти незаметным движением бывалый сдернул с меня коротенькое платье. Бретельки вмиг слетели с плеч, будто были пришиты паутиной. — Ну как, нравится? — Коротким ударом в грудь вышиб из-под моих ног почву, и я грохнулась на поросшую мхом влажную плиту. Только попыталась встать, как он навалился на меня всем телом, наверняка втрое тяжелей, чем каменная плита подо мной. Лежу голой спиной на отжившем свой век, более мертвом, чем мертвец под ним, могильном камне и чувствую, как в меня — в каждую клетку тела — из подземных глубин проникает липкая, червивая сырость. Со страхом думаю, что в придачу ко всем своим болячкам вполне могу еще и воспаление легких заполучить.
— Черт с тобой, — говорю. — Только мне холодно.
Он хватает меня за волосы, приподнимает голову и кое-как запихивает под плечи шубу. Добряк. А сам, хрипло дыша, копошится в темноте. Должно быть, расстегивает ремень и ширинку.
— Сейчас, сейчас тебе станет жарко, — обещает. А сам пыхтит.
Я нахожу рукой отлетевшую в сторону сумочку, нашариваю скользкий квадратный пакетик и тычу ему в физиономию.
— Что это? — спрашивает. — Не надо. — Бьет меня по руке, и пакетик отлетает в кусты.
— У меня еще есть, — говорю, достаю еще один.
— Я же сказал, обойдусь! — рычит он. Будто ему конфетку к чаю предлагают.
— А я вот не обойдусь. — На этот раз сама ногтем отрываю край пакетика, но через мгновение понимаю, что это изделие нам уже не пригодится: у бедолаги весь пар вышел. Оттого и злится.
— Ну, я тебе устрою веселенькую жизнь! — хрипит он сквозь зубы. — Ну, я тебя урою!
И тут откуда-то сверху раздается спокойный, уверенный и даже чуточку веселый голос:
— А что, если я тебя урою, дружище? И веселенькую смерть устрою.
Я поднимаю глаза, откинувшись назад, насколько могу, и вижу в полумраке смутные очертания надгробного памятника: бронзовый мальчик и барашек, тоже бронзовый. И свечка у подножья горит. Кто ее зажег, когда? Мальчик спрыгивает с постамента — ну прямо статуя Командора, — и я зажмуриваю глаза, придя к выводу, что или потеряла сознание, или сошла с ума. Глюки в чистом виде. Последнее приписываю, конечно же, сотрясению мозга, полученному в результате аварии. Других объяснений быть не может.
— Пощади, Аластор! Я ведь сам хотел вернуться. Погулял бы чуток и вернулся. — Голос моего бугая стал совершенно другим — низким, просящим, насмерть испуганным. Он сполз с меня, не решаясь, однако, встать на ноги, и я, обретя наконец свободу, открыла глаза.
Бронзовый мальчик возвышался над мужиком, стоявшим на четвереньках. Смотрел с недоброй улыбкой сверху вниз и поглаживал бронзового барашка.
— Ты снова попался, — сказал мальчик. — А после второго раза, сам знаешь, никаких амнистий. Так что сгинь.
— Подожди! — взмолился мой клиент. — Я понимаю, Аластор: ты исполнитель, ты честно выполняешь свою работу. Но знаешь, как это заманчиво — вкус еды, аромат вина, тепло женщины, свет солнца, запах моря… Сколько удовольствий в жизни!
— Я сейчас расплачусь, — смахнул с лица несуществующую слезу мальчик. — Все это у тебя уже было. Хватит.
— Погоди! У меня к тебе предложение. Я буду помогать тебе! Я знаю многих наших, которые пробрались в этот мир, — имена, адреса, телефоны…
— Иначе говоря, ты хочешь стать моим осведомителем? — мальчик рассмеялся. — Думаешь, у меня их нет? И не надо мне льстить. Я не честный, я всего лишь аккуратный: хочу, чтобы все было расставлено по своим местам. Нельзя, чтобы мертвые гуляли среди живых. Вот и Герасим того же мнения. Правда, Герасим? — Барашек, к которому обращался мальчик, кивнул курчавой головой. — Так что, пожалуйста, сгинь с глаз моих.
— Постой! — пискляво вскричал поверженный.
Страница 2 из 5
