Вывеска новогодней ярмарки, вознесенная к небу на добрый десяток метров, неоновой радугой изогнулась над площадью, и Василий Семибратов, памятуя, что на часах уже восемь вечера, а подарка для жены все нет, припустил навстречу ярмарочной толчее…
Добавить в моё избранное
18 мин, 16 сек 4465
— а все почему? — да потому, что скатерть-самобранка у него есть, чудо, жар-птицу в руках своих держит, заработал, понимаете ли, заслужил!
Наконец добрался он до дома и встал, гадая, явились гости или еще нет, — от этого зависело многое, и в частности, в какой форме следует подать свое приобретение.
Семибратов форме, пусть даже пустяковой, всегда придавал немалое значение.
Как говорится, знал, что делал.
Налетел порыв холодного ветра и взмел возле ног Семибратова легкую поземку.
Василий поежился и счастливо хихикнул. Потом толкнул парадную дверь и вошел в подъезд.
В подъезде стоял терпкий елочный запах и весь кафельный пол был усыпан зеленой хвоей, в тусклом свете лампочки похожей на кучки обгорелых спичек.
Засунув палец в отверстие почтового ящика и не обнаружив никакой запоздалой корреспонденции, Семибратов беззаботно засвистел, достаточно фальшиво выводя мотив какой-то модной песенки, которую трижды на день передавали по радио вот уж целую неделю, затем еще раз ощупал заветный сверток и лишь тогда направился к лифту.
Однако лифт не работал, так что Семибратову пришлось пешком подниматься на шестой этаж, и на всем пути его преследовал одурманивающе-сочный запах елок, а из квартир тем временем летели музыка и шум предновогодней суеты.
Возле своей двери, тяжко отдуваясь, Семибратов чуть замешкался, прислушался, потом довольно крякнул и вонзил в замочную скважину ключ с подвешенным брелком — космической ракетой на цепочке, полтора рубля ценой.
Он на цыпочках вошел в переднюю, неслышно притворил за собой дверь, скинул на вешалку, забитую чужими манто и разностильными дубленками, свое старенькое, в мелкий ворс, пальто и кроличью — под пыжика — ушанку и с воплем: «Катенька, а вот и я, что я тебе принес!» — влетел в столовую она же спальня и она же кабинет, — где за раздвинутым столом, выглядывая из-за фужеров, пузатого электросамовара и свечей, торчали улыбающиеся головы гостей.
Тут все повскакали с мест, едва не своротив разряженную до потолка елку, и, строя умильные гримасы, разом затараторили:
— А вот и сам, а вот и сам!
— Ну почему так долго, друг любезный? Ведь — согласись — не очень-то прилично…
— А я тут, знаешь, всем наговорил, что ты, приятель, к ночи заблудился! Уже того-с, должно быть, — вот и заблудился…
— Тихо, граждане! — сказал Семибратов твердо. — Ничего страшного. До Нового года — почти два часа. А Катенька знает, почему я задержался. Я подарок ей искал. И, поверите, нашел! Вы сроду ничего такого не видали. И — р-раз!
Он с разбойным видом ухмыльнулся, выхватил спрятанную за спиной скатерть и развернул, взмахнув ею, будто флагом, над головой.
— Н-эм… скатерть… — разочарованно-уныло констатировал кто-то.
— Васенька, она льняная? Где достали?
— А вы взгляните-ка на петухов! Это же роскошь! — раздался мужественный баритон. — Крестьянские узоры, народный орнамент!
Супруга Семибратова молчала, и на лице ее ясно было написано не то чтобы презрение к мужу-простофиле, но некое разочарование, сплавленное со злостью, — дескать, нашел чем похваляться, подумаешь, скатерть — эка невидаль, даже в такой чудесный праздник не мог придумать ничего путного, а ведь к себе, поди ж ты, и забот, и ласки требует… Срамиться только и горазд… Растяпа!
— Катенька, — томно сказал Семибратов, — ты не думай… Я обегал весь город…
В комнате повисла неловкая тишина.
— Ты не думай, — повторил Семибратов и вдруг хитровато улыбнулся. Этот Новый год мы отпразднуем так, как никому не снилось. Это — чудо, то, что я принес. Я скатерть-самобранку купил! Понятно?!
— Чего-чего? — протянул недоверчиво кто-то из гостей. — В нашито дни и волшебство?
— Именно! — воскликнул Семибратов. — Я тоже поначалу не поверил. А потом… Э, да что там объяснять! Сейчас вы сами убедитесь!
Он быстро подошел к столу и, прежде чем кто-нибудь успел опомниться, поспешно и не церемонясь принялся переставлять прямо на пол, под ноги собравшимся, бутылки, холодные закуски, тарелки, чашки и торты. Потом расстелил на пустом столе скатерть-самобранку и, широко разведя руки, с видом гастролирующего факира от Москонцерта, повернулся к гостям.
Кто-то хмыкнул, глядя на него, кто-то, вздохнув, пожал плечами, женщины зашушукались и невольно попятились, а верная Катенька только качнула головой и смиренно-жалко, будто извиняясь, улыбнулась…
— Что же вы стоите? — несколько опешив, проговорил Семибратов. — Вот оно, чудо, перед вами. Давайте приказывайте, требуйте — возражения не будет, нечего стесняться! Любой деликатес, любой напиток…
Минутное оцепенение прошло.
— А что она умеет?
— Да все, что пожелаете! Не верите?
И гости воспрянули духом.
— Хочу икры. Зернистой. Килограмм, — изрекла плюгавая девица, раскуривая сигарету «Кент».
Наконец добрался он до дома и встал, гадая, явились гости или еще нет, — от этого зависело многое, и в частности, в какой форме следует подать свое приобретение.
Семибратов форме, пусть даже пустяковой, всегда придавал немалое значение.
Как говорится, знал, что делал.
Налетел порыв холодного ветра и взмел возле ног Семибратова легкую поземку.
Василий поежился и счастливо хихикнул. Потом толкнул парадную дверь и вошел в подъезд.
В подъезде стоял терпкий елочный запах и весь кафельный пол был усыпан зеленой хвоей, в тусклом свете лампочки похожей на кучки обгорелых спичек.
Засунув палец в отверстие почтового ящика и не обнаружив никакой запоздалой корреспонденции, Семибратов беззаботно засвистел, достаточно фальшиво выводя мотив какой-то модной песенки, которую трижды на день передавали по радио вот уж целую неделю, затем еще раз ощупал заветный сверток и лишь тогда направился к лифту.
Однако лифт не работал, так что Семибратову пришлось пешком подниматься на шестой этаж, и на всем пути его преследовал одурманивающе-сочный запах елок, а из квартир тем временем летели музыка и шум предновогодней суеты.
Возле своей двери, тяжко отдуваясь, Семибратов чуть замешкался, прислушался, потом довольно крякнул и вонзил в замочную скважину ключ с подвешенным брелком — космической ракетой на цепочке, полтора рубля ценой.
Он на цыпочках вошел в переднюю, неслышно притворил за собой дверь, скинул на вешалку, забитую чужими манто и разностильными дубленками, свое старенькое, в мелкий ворс, пальто и кроличью — под пыжика — ушанку и с воплем: «Катенька, а вот и я, что я тебе принес!» — влетел в столовую она же спальня и она же кабинет, — где за раздвинутым столом, выглядывая из-за фужеров, пузатого электросамовара и свечей, торчали улыбающиеся головы гостей.
Тут все повскакали с мест, едва не своротив разряженную до потолка елку, и, строя умильные гримасы, разом затараторили:
— А вот и сам, а вот и сам!
— Ну почему так долго, друг любезный? Ведь — согласись — не очень-то прилично…
— А я тут, знаешь, всем наговорил, что ты, приятель, к ночи заблудился! Уже того-с, должно быть, — вот и заблудился…
— Тихо, граждане! — сказал Семибратов твердо. — Ничего страшного. До Нового года — почти два часа. А Катенька знает, почему я задержался. Я подарок ей искал. И, поверите, нашел! Вы сроду ничего такого не видали. И — р-раз!
Он с разбойным видом ухмыльнулся, выхватил спрятанную за спиной скатерть и развернул, взмахнув ею, будто флагом, над головой.
— Н-эм… скатерть… — разочарованно-уныло констатировал кто-то.
— Васенька, она льняная? Где достали?
— А вы взгляните-ка на петухов! Это же роскошь! — раздался мужественный баритон. — Крестьянские узоры, народный орнамент!
Супруга Семибратова молчала, и на лице ее ясно было написано не то чтобы презрение к мужу-простофиле, но некое разочарование, сплавленное со злостью, — дескать, нашел чем похваляться, подумаешь, скатерть — эка невидаль, даже в такой чудесный праздник не мог придумать ничего путного, а ведь к себе, поди ж ты, и забот, и ласки требует… Срамиться только и горазд… Растяпа!
— Катенька, — томно сказал Семибратов, — ты не думай… Я обегал весь город…
В комнате повисла неловкая тишина.
— Ты не думай, — повторил Семибратов и вдруг хитровато улыбнулся. Этот Новый год мы отпразднуем так, как никому не снилось. Это — чудо, то, что я принес. Я скатерть-самобранку купил! Понятно?!
— Чего-чего? — протянул недоверчиво кто-то из гостей. — В нашито дни и волшебство?
— Именно! — воскликнул Семибратов. — Я тоже поначалу не поверил. А потом… Э, да что там объяснять! Сейчас вы сами убедитесь!
Он быстро подошел к столу и, прежде чем кто-нибудь успел опомниться, поспешно и не церемонясь принялся переставлять прямо на пол, под ноги собравшимся, бутылки, холодные закуски, тарелки, чашки и торты. Потом расстелил на пустом столе скатерть-самобранку и, широко разведя руки, с видом гастролирующего факира от Москонцерта, повернулся к гостям.
Кто-то хмыкнул, глядя на него, кто-то, вздохнув, пожал плечами, женщины зашушукались и невольно попятились, а верная Катенька только качнула головой и смиренно-жалко, будто извиняясь, улыбнулась…
— Что же вы стоите? — несколько опешив, проговорил Семибратов. — Вот оно, чудо, перед вами. Давайте приказывайте, требуйте — возражения не будет, нечего стесняться! Любой деликатес, любой напиток…
Минутное оцепенение прошло.
— А что она умеет?
— Да все, что пожелаете! Не верите?
И гости воспрянули духом.
— Хочу икры. Зернистой. Килограмм, — изрекла плюгавая девица, раскуривая сигарету «Кент».
Страница 3 из 6
