Вывеска новогодней ярмарки, вознесенная к небу на добрый десяток метров, неоновой радугой изогнулась над площадью, и Василий Семибратов, памятуя, что на часах уже восемь вечера, а подарка для жены все нет, припустил навстречу ярмарочной толчее…
Добавить в моё избранное
18 мин, 16 сек 4467
— Милый! — чмокнула Катюша мужа в щеку.
— Друзья, — произнес Семибратов, вставая, — вы только вдумайтесь, в какое время мы живем! Кругом — чудеса… Прогресс, друзья! И нужно распорядиться с умом, выжать из эпохи все, как из лимона…
— Нектара хочу! — встрепенулась его соседка справа. — Божественный напиток! Вы представляете: бьют часы, и мы поднимаем бокалы… А в них нектар! Или, нет, пополам — птичье молоко с нектаром… Какой коктейль!
— А еще барашка бы сюда, — мечтательно заметил кто-то. — Живого барашка, чтоб здесь же зарезать и освежевать. Мечта поэтов! Видал я, как делают настоящие шашлыки, из теплого мяса… А баран стоит — дубина дубиной, глазами только моргает да хрипит, эдак тихонько, без натуги когда ему горло перерезают… И гордость сразу поднимается — вот он ты, можно сказать, сапиенс, а перед тобою — тварь четвероногая, ни ума в ней, ни страсти настоящей… Одно слово — баран.
— Это еще что, — вмешался другой гость, — в Китае, говорят, в ресторанах прежде особые столы стояли с дыркой посередине, да, и вроде стол как стол, только с дыркой, значит, а вот из нее, из дырки той — мозг живой обезьяны торчит… Тут-то его палочками и потребляют. Деликатес! Ах ты, батюшки! И ничего тут нет предосудительного! Едят же люди… А скатерка-то — того, и это смастерить могла бы…
— Да, — то ли улыбаясь, то ли зевая, томно отозвалась дама в роскошном декольте, — и вправду хорошо бы — не так, как у всех, а чтоб по-особому, ну, что-нибудь восхитительное и чудовищное. Себя ошеломить… Ужас как хочется! Васенька, что же вы примолкли?
Семибратов хмельно откинулся на спинку стула и ласково глядел на гостей.
До чего милые люди — эрудиты, интеллектуалы, все-то знают, все-то понимают… Ах!
Но потом он вдруг выпрямился, глубоко вздохнул и, поигрывая ножиком, твердо посмотрел каждому в глаза.
— А мне, грешным делом, вот какая идея сейчас в голову пришла, таинственно сказал он и поднял палец, призывая к всеобщему вниманию. — Я прекрасно знаю: индейки, шашлыки, поросята, мозги, нектар, торты воздушные, которые тают на языке, птичье молоко, всякие прелести, каких сразу и не придумаешь, — все это здорово, конечно, но — в общем-то доступно, если очень захотеть…
— Ну что, что еще? — не выдержали вокруг. — Ты сразу говори!
— Сразу! — ухмыльнулся Семибратов. — Это, знаете… Ну, ладно! Коль чудеса творить, так до конца! Такой уж век. Хотите _человечины_? А? Вы не хотите?
Десять пар глаз, не мигая, уперлись в него, как в каменную стену, смятенно перебегая от кирпича к кирпичу, в надежде найти хоть какой-нибудь просвет в мертвой кладке, трещинку, зазор, который помог бы эту стену расшатать…
— Человечины… — выдохнули десять ртов. — Но ведь — невозможно!
— Кто сказал?! Вы вспомните… Неужели никогда вам не хотелось, как запретный, но манящий плод, вкусить человечины? Чтобы почувствовать себя _людьми_! Мы не каннибалы. Но верим, как и они, в чудеса. Так вот же оно, это чудо, перед вами, способное утолить любой ваш голод! Человечина… Попробовать чтоб больше не хотеть, чтоб душу свою освободить, избавиться от гнета низменного…
— Жареная, — прошептал едва слышно кто-то, но слово это прозвучало, как сто тысяч набатов, как взрыв ужасной водородной бомбы, полыхнувший где-то в недрах и одновременно — в вышине…
— Хоть раз попробовать… Чтобы понять себя…
— Боже, — прошелестело вокруг. — Жареной… человечинки… Боже!
— Вы не бойтесь! — заверил страстно Семибратов. — Сами посудите. Скатерть-то волшебная — все сможет, все стерпит… Зато какие воспоминания! Какой Новый год! Другие и мечтать не смеют…
Все словно оцепенели, застыли, каждый в своей позе — с бокалами птичьего молока в руках, неестественно, судорожно изогнувшись, откинувшись на спинку стула или, напротив, навалившись грудью на уставленный яствами стол, сдавливая пальцами виски, разинув изумленно рты или, напротив, глупо улыбаясь, и на всех лицах, как печать, как маска, обозначилось одно смятение и только.
Но откуда-то изнутри проступать уже начинало иное: болезненная страсть, затаенная надежда, тоска и радость одновременно — так или не так, а может, и впрямь? — кто, собственно, узнает, ведь все кругом свои… — И тут плотину, душную завесу неуверенности и смущения внезапно прорвало, люди встрепенулись, ожили, с испугом и мольбою глядя друг на друга, как бы поддержки ища, согласия и веры, и тогда в тишине раздался срывающийся женский крик:
— Господи, хочу! Человечинки… Дайте мне! Я больше — не могу…
Тут разом взвыли все, с грохотом вскочили с мест, и заходила ходуном квартира, стулья опрокинулись, стол зазвенел тарелками и ножами — люди стояли Друг против друга, потные и красные, липкие в похоти своей, а рты их широко, беззвучно разевались, глотая воздух и скаля зубы, и языки болтались, глотки перекрывая, слюнявые бело-розовые языки, выплевывая в пустоту слова:
— Человечины!
— Друзья, — произнес Семибратов, вставая, — вы только вдумайтесь, в какое время мы живем! Кругом — чудеса… Прогресс, друзья! И нужно распорядиться с умом, выжать из эпохи все, как из лимона…
— Нектара хочу! — встрепенулась его соседка справа. — Божественный напиток! Вы представляете: бьют часы, и мы поднимаем бокалы… А в них нектар! Или, нет, пополам — птичье молоко с нектаром… Какой коктейль!
— А еще барашка бы сюда, — мечтательно заметил кто-то. — Живого барашка, чтоб здесь же зарезать и освежевать. Мечта поэтов! Видал я, как делают настоящие шашлыки, из теплого мяса… А баран стоит — дубина дубиной, глазами только моргает да хрипит, эдак тихонько, без натуги когда ему горло перерезают… И гордость сразу поднимается — вот он ты, можно сказать, сапиенс, а перед тобою — тварь четвероногая, ни ума в ней, ни страсти настоящей… Одно слово — баран.
— Это еще что, — вмешался другой гость, — в Китае, говорят, в ресторанах прежде особые столы стояли с дыркой посередине, да, и вроде стол как стол, только с дыркой, значит, а вот из нее, из дырки той — мозг живой обезьяны торчит… Тут-то его палочками и потребляют. Деликатес! Ах ты, батюшки! И ничего тут нет предосудительного! Едят же люди… А скатерка-то — того, и это смастерить могла бы…
— Да, — то ли улыбаясь, то ли зевая, томно отозвалась дама в роскошном декольте, — и вправду хорошо бы — не так, как у всех, а чтоб по-особому, ну, что-нибудь восхитительное и чудовищное. Себя ошеломить… Ужас как хочется! Васенька, что же вы примолкли?
Семибратов хмельно откинулся на спинку стула и ласково глядел на гостей.
До чего милые люди — эрудиты, интеллектуалы, все-то знают, все-то понимают… Ах!
Но потом он вдруг выпрямился, глубоко вздохнул и, поигрывая ножиком, твердо посмотрел каждому в глаза.
— А мне, грешным делом, вот какая идея сейчас в голову пришла, таинственно сказал он и поднял палец, призывая к всеобщему вниманию. — Я прекрасно знаю: индейки, шашлыки, поросята, мозги, нектар, торты воздушные, которые тают на языке, птичье молоко, всякие прелести, каких сразу и не придумаешь, — все это здорово, конечно, но — в общем-то доступно, если очень захотеть…
— Ну что, что еще? — не выдержали вокруг. — Ты сразу говори!
— Сразу! — ухмыльнулся Семибратов. — Это, знаете… Ну, ладно! Коль чудеса творить, так до конца! Такой уж век. Хотите _человечины_? А? Вы не хотите?
Десять пар глаз, не мигая, уперлись в него, как в каменную стену, смятенно перебегая от кирпича к кирпичу, в надежде найти хоть какой-нибудь просвет в мертвой кладке, трещинку, зазор, который помог бы эту стену расшатать…
— Человечины… — выдохнули десять ртов. — Но ведь — невозможно!
— Кто сказал?! Вы вспомните… Неужели никогда вам не хотелось, как запретный, но манящий плод, вкусить человечины? Чтобы почувствовать себя _людьми_! Мы не каннибалы. Но верим, как и они, в чудеса. Так вот же оно, это чудо, перед вами, способное утолить любой ваш голод! Человечина… Попробовать чтоб больше не хотеть, чтоб душу свою освободить, избавиться от гнета низменного…
— Жареная, — прошептал едва слышно кто-то, но слово это прозвучало, как сто тысяч набатов, как взрыв ужасной водородной бомбы, полыхнувший где-то в недрах и одновременно — в вышине…
— Хоть раз попробовать… Чтобы понять себя…
— Боже, — прошелестело вокруг. — Жареной… человечинки… Боже!
— Вы не бойтесь! — заверил страстно Семибратов. — Сами посудите. Скатерть-то волшебная — все сможет, все стерпит… Зато какие воспоминания! Какой Новый год! Другие и мечтать не смеют…
Все словно оцепенели, застыли, каждый в своей позе — с бокалами птичьего молока в руках, неестественно, судорожно изогнувшись, откинувшись на спинку стула или, напротив, навалившись грудью на уставленный яствами стол, сдавливая пальцами виски, разинув изумленно рты или, напротив, глупо улыбаясь, и на всех лицах, как печать, как маска, обозначилось одно смятение и только.
Но откуда-то изнутри проступать уже начинало иное: болезненная страсть, затаенная надежда, тоска и радость одновременно — так или не так, а может, и впрямь? — кто, собственно, узнает, ведь все кругом свои… — И тут плотину, душную завесу неуверенности и смущения внезапно прорвало, люди встрепенулись, ожили, с испугом и мольбою глядя друг на друга, как бы поддержки ища, согласия и веры, и тогда в тишине раздался срывающийся женский крик:
— Господи, хочу! Человечинки… Дайте мне! Я больше — не могу…
Тут разом взвыли все, с грохотом вскочили с мест, и заходила ходуном квартира, стулья опрокинулись, стол зазвенел тарелками и ножами — люди стояли Друг против друга, потные и красные, липкие в похоти своей, а рты их широко, беззвучно разевались, глотая воздух и скаля зубы, и языки болтались, глотки перекрывая, слюнявые бело-розовые языки, выплевывая в пустоту слова:
— Человечины!
Страница 5 из 6
