Костяной

Он привык полагаться на лезвие или пулю, но только если это Костяной, зверина, то что ему до Лютова оружия.

— На каменном плесе…

— На чёрном песке, в проклятущем сундуке. — Это был не его голос, а чей-то ещё, низкий и надтреснутый, и он поперхнулся от ужаса. Короткие волосы встали дыбом.

Тут что-то всхрапнуло прямо в полусотне шагов, порыв ветра отнёс дым, и Лют обнаружил себя на открытом месте. Впереди, в низине, он увидел огороженный частоколом двор и каменный дом с заросшей крышей, но мельком: он смотрел не туда.

Под аркой деревьев, правее, шагах в десяти стояла дебелая старуха, и в закатных сумерках Лют сначала различил лишь силуэт, очертания, подумав с ужасом и облегчением одновременно: дошёл.

— Каждый фетюх с заговором пнётся. Небось и рога вперёд выставил, падло. — Старуха добавила ещё ругательство, и Лют понял, что старое поверье, будто колдуний можно отогнать бранью, врёт.

— Я…

— Хлеб-то принёс? — прогудела она надбитым колоколом.

— Принёс, — ответил Лют. Он знал, с чего надо начинать разговор, когда ищешь такой помощи. Только опыта у него не было.

Она шагнула к нему, и он отступил на такой же шаг.

Лют слышал, как выглядит Буга, которую почитали ведьмой, знал все эти истории. Будто она убила свою мать, выпустила ей кровь при родах. Будто родилась она с длинными чёрными волосами, которые так и не выпали.

Слышал, что при старом царе её топили в реке, а она не тонула, и тогда ей на шею повязали жернов, и руки взяли в колодки. Что рыбы отъели ей лицо, но самую большую она будто поймала зубами за хвост, и та таскала ведьму по реке, пока верёвка на жернове не стёрлась о дно, а колодки не осклизли настолько, что Буга смогла вытащить свои шестипалые руки.

Тогда она выбралась из реки и убила эту рыбу, а её зубы забрала себе и хранила, а когда от старости её собственные высыпались, вставила себе рыбьи.

Может, это была только страшная сказка, но у старухи не оказалось глаз. На изрытом, словно после тяжёлой оспы, лице темнели два провала: веки были открыты, но глазные впадины пустовали. Жёсткие седые ресницы обрамляли их, ниже собрались синюшные морщинистые мешки, в углах век загустела жёлто-розовая сукровица, застекленевшие дорожки её блестели вдоль крыльев носа. Вся левая скула её была голой до кости, нижняя губа, считай, отсутствовала, комковатая сизая полоска, оставшаяся от неё, не прикрывала полупрозрачных, острых рыбьих зубов и бледных дёсен ущербной, скошенной назад челюсти. Кончик длинного носа, серый и мёртвый, шелушился, в обгрызенных ноздрях виднелись глянцевые красные сосуды. Седые, как дым, с моховой зеленцой волосы она откинула за спину. От старухи пахло псиной, дубовыми листьями и сушёным мясом.

— Что заткнулся? Знал, к кому шёл?

— Держи хлеб. — Лют как мог взял себя в руки, расстегнул суму и отдал холщовый мешок с утренним, мягким ещё караваем ведьме.

Его смущало, что он до сих пор не видел, кто там мычал в дыму. Стон пока прекратился, но во дворе, по ту сторону частокола, кто-то тихо болезненно дышал, Лют мог поклясться.

Пока старуха мяла и нюхала хлеб, как-то набок изгибая шею и тыкаясь в мешок слепым лицом, Лют огляделся.

До двора оставалось рукой подать, даже странно, что он не увидел его раньше. Морок, не иначе, подумал Лют и поёжился.

В глубине круглого, огороженного кривым частоколом пространства, стоял высокий каменный дом под замшелой круглой крышей. Над крыльцом на неё намело землю, там выросло рябиновое деревце, тянулось сломанной рукой к грязному небу. Через пальцы веток прядями тёк дым — серый, густой, он не поднимался вверх, а струился из почерневшей каменной трубы вниз по горбу крыши. Лют никак не мог отвлечься от запаха жжёной кости, к которому примешивался теперь и противный сладкий дух гнили: на частоколе висели черепа, бараньи, кабаньи, конские, но это не были белые чистые кости. Одни замшели, другие покрывала чёрно-зелёная слизь, бурая кровь, запёкшаяся или засохшая.

Наверное, зачем-то так было надо.

— Чем топишь, хозяйка? — спросил Лют, морщась. Его уже мутило от запаха дыма, а осклизающие на колах головы грозили совсем задушить.

Розовато-серое морщинистое нутро давно заживших глазных впадин чуть сжалось, словно Буга сощурилась.

— Всё в ход идёт, — сказала ведьма, смерив его невидящим взглядом пустых пазух. Он видел осевшую на голой скуле изморось.

Лют выдохнул и задержал дыхание. Он боялся, что, если сейчас вдох с запахом дыма потревожит гортань, его стошнит прямо на хозяйкины башмаки.

Он опустил взгляд, чтобы не видеть дыр в её лице, и с удивлением обнаружил, что Буга обута в железные латные сапоги.

— Не жарко?

— Я свои семь пар не сносила, — ровно, но с какой-то тоской ответила ведьма. Лют не стал ничего спрашивать. — Пошли.