Они обменялись с Генри рукопожатиями, затем перерезали ему глотку, подсоединили хрипящую гортань к искусственным легким, а рассеченные артерии — к коричневым емкостям с кровью, отсекли ему голову до конца — и, наконец избавившись от всего лишнего, опустили ее в бак консервации…
Добавить в моё избранное
16 мин, 6 сек 20172
— Все в порядке? — уточнила у головы мисс Фиппс. Голова ухмыльнулась в ответ.
Когда операция подошла к успешному концу, все, что осталось от Генри, было выброшено под одобрительное покачивание головы в баке, означавшее бы кивок, будь эта голова все еще на плечах. Останки сгрузили на специальные носилки — и выкатили прочь из операционного зала, в коридор, выходящий к парку Мемориал-Роуз и находящемуся прямо за ним Кладбищу Каца. Сразу же отдали еще одно распоряжение — приготовить специальные покои для Мозга.
Мозг в голове Генри — величал он себя именно так, через заглавную М, так как, вне всяких сомнений, другого такого Мозга было не сыскать, — так вот, Мозг в голове Генри ничуть не жалел о том, что от всего остального пришлось избавиться. Все равно все сроки годности старика вышли — устаревшая модель, не более. Свой лимит он отработал на славу, и когда-то можно было даже сказать, что Генри был вполне хорош для Мозга, но пришел тот час, когда пребывание в его черепушке свелось для Мозга к набору страданий от самых разных внезапно нахлынувших старческих хворей — начиная с радикулита и зубной боли (что было странно — зубов Генри каким-то таинственным образом лишился уже давно) и заканчивая болезнью Бюргера и хроническим бронхитом. Одним словом, Генри переживал не лучшие времена, а Мозгу оставалось только ждать и терпеть. Генри был третьим телом за минувшие восемьдесят лет — и далеко не таким хорошим, какими были Вильям и Фрэнсис; и в итоге Мозг порядком подустал от него.
Жестоким Мозг не был. Но вставать чувствам на пути своих планов не позволял. За неделю до операции он пообедал вместе с Генри-бывшим, пытаясь донести до его ограниченного ума, сколь важная роль ему предстоит, но тот лишь впал в совершенно непродуктивный панический ужас (который, впрочем, никак не повлиял на саму намеченную процедуру, имевшую высокий правительственный приоритет). Да, Генри пускали под нож — но грусти по этому поводу Мозг не испытывал. Мозг Генри не имел большой ценности, ну а тело — а что тело без мозга? Овощ, навроде картофеля или репы. Именно это он и объяснил Генри-бывшему, но особых успехов в понимании со стороны последнего не добился.
И проблем бы никаких не было, не будь Генри-бывший столь страшным упрямцем, что даже после выселения его из тела ужас перед тем, что с ним в итоге сотворили, не впитался в тело на инстинктивном уровне. А Мозг, хоть и был существом мыслящим, в работу инстинктов кардинально вмешаться не мог. Дошло до совершенно абсурдной ситуации — через неделю после пересадки тело Генри взбунтовалось против нового носителя и принялось лупить головой о кирпичную стену, повредив скорее себя, чем Мозг. Но все-таки это было просто тело. Мозг опережал его на голову. Ибо он был очень умен.
Вообще, были весьма веские причины длить его существование ценой жизней Генри, Вильяма и Фрэнсиса. «Ради Всеобщего Блага» — так Мозг говорил функционерам Центра Сохранения и говорил весьма убедительно. Мозг вообще любил слоганы.«Шоу должно продолжаться» был одним из них; для бедняги Генри, правда, шоу давно уж закончилось. Когда Мозг был в своей первой инкарнации, Фрэнсисе, он придумал вариант«Боже, храни Мозг!», но переселившись в Вильяма, человека некогда весьма религиозного, он осознал все недостатки такого высказывания. Если кому-то и стоило поклоняться в этом мире, так только Мозгу, живому и пульсирующему, а не какому-то там абстрактному Богу. Поэтому, когда срок Вильяма истек, его останки поместили в мавзолей в Центре Сохранения. Фрэнсиса и Генри, в отличие от него, просто выбросили.
Декапитация всегда была сложным этапом. Ни Вильяму, ни Фрэнсису она не далась легко, и Генри не стал исключением из правила. Плавая в баке консервации, Мозг чувствовал — и это было странно! — как голова Генри продолжает испытывать страдания от отита, пародонтита и артрита в пальцах давно уже не присоединенной к чувствительным центрам руки. По идее, в ответе за эти фантомные ощущения был сам Мозг, но Мозгу почему-то казалось, что во всем этом есть изрядная доля инстинктивного упрямства Генри, с которым он совладать не мог — что-то все-таки очень сильное было в дурной крови этого старикашки.
— Как ваши седины? — спросил доктор Роджер, встав рядом с баком консервации, в коем голова Генри плавала, покачивая на волнах мысли надежно запертый внутри Мозг.
Губы головы выплюнули несколько сердитых пузырьков в сторону доктора.
— Ах да, простите-простите. — Натянув огромные резиновые перчатки по локоть, доктор снял сидящую на вентилях крышку с бака, окунул руки в гибернофлюид и приподнял голову над толщей сероватой с кровяными прожилками жидкости. Жидкость эта, как доктор знал, на вкус отдавала мятой, но история о том, как ему это знание досталось, тянула на еще один рассказ ужасов.
— Эта голова меня в могилу сведет! — пожаловался Мозг искусанными губами Генри (так вышло, что порой на анестетиках приходилось экономить).
Когда операция подошла к успешному концу, все, что осталось от Генри, было выброшено под одобрительное покачивание головы в баке, означавшее бы кивок, будь эта голова все еще на плечах. Останки сгрузили на специальные носилки — и выкатили прочь из операционного зала, в коридор, выходящий к парку Мемориал-Роуз и находящемуся прямо за ним Кладбищу Каца. Сразу же отдали еще одно распоряжение — приготовить специальные покои для Мозга.
Мозг в голове Генри — величал он себя именно так, через заглавную М, так как, вне всяких сомнений, другого такого Мозга было не сыскать, — так вот, Мозг в голове Генри ничуть не жалел о том, что от всего остального пришлось избавиться. Все равно все сроки годности старика вышли — устаревшая модель, не более. Свой лимит он отработал на славу, и когда-то можно было даже сказать, что Генри был вполне хорош для Мозга, но пришел тот час, когда пребывание в его черепушке свелось для Мозга к набору страданий от самых разных внезапно нахлынувших старческих хворей — начиная с радикулита и зубной боли (что было странно — зубов Генри каким-то таинственным образом лишился уже давно) и заканчивая болезнью Бюргера и хроническим бронхитом. Одним словом, Генри переживал не лучшие времена, а Мозгу оставалось только ждать и терпеть. Генри был третьим телом за минувшие восемьдесят лет — и далеко не таким хорошим, какими были Вильям и Фрэнсис; и в итоге Мозг порядком подустал от него.
Жестоким Мозг не был. Но вставать чувствам на пути своих планов не позволял. За неделю до операции он пообедал вместе с Генри-бывшим, пытаясь донести до его ограниченного ума, сколь важная роль ему предстоит, но тот лишь впал в совершенно непродуктивный панический ужас (который, впрочем, никак не повлиял на саму намеченную процедуру, имевшую высокий правительственный приоритет). Да, Генри пускали под нож — но грусти по этому поводу Мозг не испытывал. Мозг Генри не имел большой ценности, ну а тело — а что тело без мозга? Овощ, навроде картофеля или репы. Именно это он и объяснил Генри-бывшему, но особых успехов в понимании со стороны последнего не добился.
И проблем бы никаких не было, не будь Генри-бывший столь страшным упрямцем, что даже после выселения его из тела ужас перед тем, что с ним в итоге сотворили, не впитался в тело на инстинктивном уровне. А Мозг, хоть и был существом мыслящим, в работу инстинктов кардинально вмешаться не мог. Дошло до совершенно абсурдной ситуации — через неделю после пересадки тело Генри взбунтовалось против нового носителя и принялось лупить головой о кирпичную стену, повредив скорее себя, чем Мозг. Но все-таки это было просто тело. Мозг опережал его на голову. Ибо он был очень умен.
Вообще, были весьма веские причины длить его существование ценой жизней Генри, Вильяма и Фрэнсиса. «Ради Всеобщего Блага» — так Мозг говорил функционерам Центра Сохранения и говорил весьма убедительно. Мозг вообще любил слоганы.«Шоу должно продолжаться» был одним из них; для бедняги Генри, правда, шоу давно уж закончилось. Когда Мозг был в своей первой инкарнации, Фрэнсисе, он придумал вариант«Боже, храни Мозг!», но переселившись в Вильяма, человека некогда весьма религиозного, он осознал все недостатки такого высказывания. Если кому-то и стоило поклоняться в этом мире, так только Мозгу, живому и пульсирующему, а не какому-то там абстрактному Богу. Поэтому, когда срок Вильяма истек, его останки поместили в мавзолей в Центре Сохранения. Фрэнсиса и Генри, в отличие от него, просто выбросили.
Декапитация всегда была сложным этапом. Ни Вильяму, ни Фрэнсису она не далась легко, и Генри не стал исключением из правила. Плавая в баке консервации, Мозг чувствовал — и это было странно! — как голова Генри продолжает испытывать страдания от отита, пародонтита и артрита в пальцах давно уже не присоединенной к чувствительным центрам руки. По идее, в ответе за эти фантомные ощущения был сам Мозг, но Мозгу почему-то казалось, что во всем этом есть изрядная доля инстинктивного упрямства Генри, с которым он совладать не мог — что-то все-таки очень сильное было в дурной крови этого старикашки.
— Как ваши седины? — спросил доктор Роджер, встав рядом с баком консервации, в коем голова Генри плавала, покачивая на волнах мысли надежно запертый внутри Мозг.
Губы головы выплюнули несколько сердитых пузырьков в сторону доктора.
— Ах да, простите-простите. — Натянув огромные резиновые перчатки по локоть, доктор снял сидящую на вентилях крышку с бака, окунул руки в гибернофлюид и приподнял голову над толщей сероватой с кровяными прожилками жидкости. Жидкость эта, как доктор знал, на вкус отдавала мятой, но история о том, как ему это знание досталось, тянула на еще один рассказ ужасов.
— Эта голова меня в могилу сведет! — пожаловался Мозг искусанными губами Генри (так вышло, что порой на анестетиках приходилось экономить).
Страница 1 из 5
