В Стоянове считают, что все эти истории — чистая правда. А еще говорят, что если от церкви до дома горящую свечку донести и на чердак с ней забраться, то увидишь своего хозяйчика. Он в углу будет лежать, клубком свернувшись, и какой он масти — такую и скотину надо брать, и дом в такой цвет красить, и обои в тон, чтобы не сердился.
Добавить в моё избранное
28 мин, 0 сек 12552
Говорила — сестру свою названую с племянницей в гости ждет.
Эта история случилась, когда в Стоянове местных и не осталось почти, одни дачники. Все в город рвались, а городские наоборот — приезжали, восхищались и скупали просевшие дома. Место хорошее, река, доехать нетрудно. Сломают дом — дачку построят, кто деревянную, кто кирпичную. А кого особо к деревенской жизни тянуло — старый дом подновят и живут, к корням, значит, припадают.
Парень один, Шурик, чуть не каждое лето в Стояново к бабке ездил. Байдарка у него тут своя была, велосипед, удочки. Потом вырос, женился, дом бабка ему завещала. С одним условием только — чтобы он баньку, что за домом в лопухах и крапиве стояла, не трогал. Сто лет банькой никто не пользовался, не видать из-за зелени, а старушка уперлась: не ломай, пусть ее. Шурик покивал и забыл.
Померла бабка. Шурик с женой, Инной, дочку маленькую в городе с теткой оставили и приехали хозяйство осматривать. Хороший дом, по соседству от Любанькиного стоял, только Любаньки к тому времени не было уже давно. Выкосил Шурик двор — ну и, конечно, в баньку уперся. Приземистая, крохотная, как в ней мылись — непонятно. Зашел внутрь — темно, доской гнилой пахнет. Шурик по стене рукой провел — и прямо у двери за щепу зацепился, кожу рассекло, капнуло кровью на пол. Шурик разозлился — а мужик он здоровый был, — дверь ухватил, пошатал да и выломал. Жена кричит:
— Чего это ты там крушишь?
— Баньку ломаю. Сауну сделаем, финскую.
Денег на сауну у Шурика, конечно, не было, но он все равно размечтался, как в сухом жаре нежиться будет. И тут вдруг померещилось ему странное — будто прыгнул на него кто-то со спины. И плечи сдавило, и живот, точно сдавили крепко, и в груди екнуло. Испугался Шурик, что это ему от духоты и гнили с сердцем нехорошо стало, вышел побыстрее на свежий воздух — прошло.
Решили Шурик с Инной, что оформят все, денег накопят, а на будущую весну приедут сюда, дом подновят, цветник разобьют — в общем, наведут порядок.
Когда в город возвращались — все в багажнике постукивало что-то. Жена Шурика думала, что это банки с унаследованными от бабушки соленьями поставили неплотно, переживала — разобьются еще, все загадят, и огурцы жалко, специально для них бабуля закатывала.
Приехали, стали вещи разбирать — банки целы. Зато внутри багажника обшивка в двух местах изодрана, будто когтями. Решили — может, кот запрыгнул, пока машина за воротами открытая стояла.
Пошла Инна с дороги помыться — а кран вдруг фыркнул да как брызнет кипятком. Еле увернуться успела, в ванне поскользнулась и колено ушибла. Ну конечно, выговор Шурику сделала, что хозяйством пора заняться и кран наконец поменять. На том и успокоились, спать легли.
Утром приходит Шурик зубы чистить — а в ванной на полу веник банный лежит, сухой, старый совсем. Сроду они такого в доме не держали. Шурик удивился сильно, а потом решил, что это, наверное, жена из Стоянова сувенир привезла — пошутила. Схватился за веник — и чуть от боли не завопил. Веник колючий оказался, из шиповника, что ли — для особых ценителей, наверное. Надел Шурик перчатки толстые, веник в мусоропровод выкинул и на работу ушел. Думал вечером жене все про подарочек высказать, но забыл за делами.
Дочка Шурикова обычно крепко спала, тихонько. А после той истории с веником пришла вдруг к родителям ночью и мать за плечо трясет:
— Мам, мам, там ходит что-то.
Инна спросонья испугалась, вскочила, прислушалась — тихо.
— Да вот же, скрипит, мамочка. И шуршит чем-то.
Мать слушала, слушала, в коридор даже вышла — ничего нету. Только у соседей где-то вода шумит — моются. Сказала дочке, что это мыши, наверное, шуршат. Дочка насупилась:
— Мыши маленькие, а это большое…
К себе спать идти отказалась, в родительскую кровать залезла, раскинулась звездочкой, а Инне на краешке пришлось дремать.
На следующую ночь зато не только дочка проснулась, но и Шурик с женой аж подпрыгнули. Выло что-то в квартире — громко, тоскливо, с рыком, точно собака издыхающая. А Инне еще и почудилась у двери, возле шкафа, фигура бабья, костлявая и будто бы голая совсем. Моргнула — исчезло видение, на тени распалось. А тут и Шурик сообразил, что воют-то трубы в ванной. Побежал смотреть, что случилось — и в коридоре темном, на всем скаку в торец двери влетел, ванная открыта оказалась. Да еще и проскребло ему что-то по шее, может, за крючок зацепился в темноте. Шурик в ванную зашел, свет включил, в зеркало глянул — полоса кровавая до самой переносицы идет, а на шее ссадина, ровная такая, странная, будто кожу чем-то прямо срезало.
Воду включил — нормально течет. Начал умываться, и кровь в раковину закапала.
«Ха-а»… — из труб послышалось, на смех похоже, скрипучий, злой. И выть сразу перестало.
Шурик в комнату вернулся, йод с ватой искать. Жена глаза на него вытаращила, раскричалась.
Эта история случилась, когда в Стоянове местных и не осталось почти, одни дачники. Все в город рвались, а городские наоборот — приезжали, восхищались и скупали просевшие дома. Место хорошее, река, доехать нетрудно. Сломают дом — дачку построят, кто деревянную, кто кирпичную. А кого особо к деревенской жизни тянуло — старый дом подновят и живут, к корням, значит, припадают.
Парень один, Шурик, чуть не каждое лето в Стояново к бабке ездил. Байдарка у него тут своя была, велосипед, удочки. Потом вырос, женился, дом бабка ему завещала. С одним условием только — чтобы он баньку, что за домом в лопухах и крапиве стояла, не трогал. Сто лет банькой никто не пользовался, не видать из-за зелени, а старушка уперлась: не ломай, пусть ее. Шурик покивал и забыл.
Померла бабка. Шурик с женой, Инной, дочку маленькую в городе с теткой оставили и приехали хозяйство осматривать. Хороший дом, по соседству от Любанькиного стоял, только Любаньки к тому времени не было уже давно. Выкосил Шурик двор — ну и, конечно, в баньку уперся. Приземистая, крохотная, как в ней мылись — непонятно. Зашел внутрь — темно, доской гнилой пахнет. Шурик по стене рукой провел — и прямо у двери за щепу зацепился, кожу рассекло, капнуло кровью на пол. Шурик разозлился — а мужик он здоровый был, — дверь ухватил, пошатал да и выломал. Жена кричит:
— Чего это ты там крушишь?
— Баньку ломаю. Сауну сделаем, финскую.
Денег на сауну у Шурика, конечно, не было, но он все равно размечтался, как в сухом жаре нежиться будет. И тут вдруг померещилось ему странное — будто прыгнул на него кто-то со спины. И плечи сдавило, и живот, точно сдавили крепко, и в груди екнуло. Испугался Шурик, что это ему от духоты и гнили с сердцем нехорошо стало, вышел побыстрее на свежий воздух — прошло.
Решили Шурик с Инной, что оформят все, денег накопят, а на будущую весну приедут сюда, дом подновят, цветник разобьют — в общем, наведут порядок.
Когда в город возвращались — все в багажнике постукивало что-то. Жена Шурика думала, что это банки с унаследованными от бабушки соленьями поставили неплотно, переживала — разобьются еще, все загадят, и огурцы жалко, специально для них бабуля закатывала.
Приехали, стали вещи разбирать — банки целы. Зато внутри багажника обшивка в двух местах изодрана, будто когтями. Решили — может, кот запрыгнул, пока машина за воротами открытая стояла.
Пошла Инна с дороги помыться — а кран вдруг фыркнул да как брызнет кипятком. Еле увернуться успела, в ванне поскользнулась и колено ушибла. Ну конечно, выговор Шурику сделала, что хозяйством пора заняться и кран наконец поменять. На том и успокоились, спать легли.
Утром приходит Шурик зубы чистить — а в ванной на полу веник банный лежит, сухой, старый совсем. Сроду они такого в доме не держали. Шурик удивился сильно, а потом решил, что это, наверное, жена из Стоянова сувенир привезла — пошутила. Схватился за веник — и чуть от боли не завопил. Веник колючий оказался, из шиповника, что ли — для особых ценителей, наверное. Надел Шурик перчатки толстые, веник в мусоропровод выкинул и на работу ушел. Думал вечером жене все про подарочек высказать, но забыл за делами.
Дочка Шурикова обычно крепко спала, тихонько. А после той истории с веником пришла вдруг к родителям ночью и мать за плечо трясет:
— Мам, мам, там ходит что-то.
Инна спросонья испугалась, вскочила, прислушалась — тихо.
— Да вот же, скрипит, мамочка. И шуршит чем-то.
Мать слушала, слушала, в коридор даже вышла — ничего нету. Только у соседей где-то вода шумит — моются. Сказала дочке, что это мыши, наверное, шуршат. Дочка насупилась:
— Мыши маленькие, а это большое…
К себе спать идти отказалась, в родительскую кровать залезла, раскинулась звездочкой, а Инне на краешке пришлось дремать.
На следующую ночь зато не только дочка проснулась, но и Шурик с женой аж подпрыгнули. Выло что-то в квартире — громко, тоскливо, с рыком, точно собака издыхающая. А Инне еще и почудилась у двери, возле шкафа, фигура бабья, костлявая и будто бы голая совсем. Моргнула — исчезло видение, на тени распалось. А тут и Шурик сообразил, что воют-то трубы в ванной. Побежал смотреть, что случилось — и в коридоре темном, на всем скаку в торец двери влетел, ванная открыта оказалась. Да еще и проскребло ему что-то по шее, может, за крючок зацепился в темноте. Шурик в ванную зашел, свет включил, в зеркало глянул — полоса кровавая до самой переносицы идет, а на шее ссадина, ровная такая, странная, будто кожу чем-то прямо срезало.
Воду включил — нормально течет. Начал умываться, и кровь в раковину закапала.
«Ха-а»… — из труб послышалось, на смех похоже, скрипучий, злой. И выть сразу перестало.
Шурик в комнату вернулся, йод с ватой искать. Жена глаза на него вытаращила, раскричалась.
Страница 6 из 8
