В Стоянове считают, что все эти истории — чистая правда. А еще говорят, что если от церкви до дома горящую свечку донести и на чердак с ней забраться, то увидишь своего хозяйчика. Он в углу будет лежать, клубком свернувшись, и какой он масти — такую и скотину надо брать, и дом в такой цвет красить, и обои в тон, чтобы не сердился.
Добавить в моё избранное
28 мин, 0 сек 12553
А Шурик увидел вдруг — на пороге листики сухие валяются, темные, жухлые, и не поймешь уже, с какого дерева были. Ногой их придавил со злости, уж очень болело у него все — в пыль листики рассыпались.
Только ссадины и шишки у Шурика зажили, перестал на работу в кепке ходить — новые странности начались. Как-то с утра принесла дочка Инне что-то на кухню, ладошки сложила, сама строгая такая. Инна улыбнулась, спрашивает, что у нее. Дочка одну ладошку убрала — а на другой у нее жаба лежит дохлая, раздувшаяся. Инна вскрикнула, жабу за лапку — и в форточку.
— Это ты откуда взяла?!
— Бабушка дала…
— Какая бабушка?
— А которая у нас живет и по ночам ходит. А еще бабушка сказала, что воду лить вечером не велит…
Только тут Инна заметила, что у девочки на руках ранки какие-то, кожа будто срезана лоскутками. И так ей жутко стало, даже присела на табурет.
— Где это ты так? — спрашивает тихонько.
— Это бабушка…
Шурик опять отмахнулся, что глупости — на улице жабу нашла и упала там же. А Инна дочку стала на кухне мыть, в старой ванночке детской, а сама приглядываться начала к тому, что в доме происходит, а в ванной — особенно. И заметила, во-первых, мусор негородской стал на полу появляться, то листья, то веточки, а как-то мха кусок под раковиной нашелся. А во-вторых, как в ванную вечером сунешься, непременно случится что-нибудь. То крючок упадет, то шторка, то кусочек кафеля вдруг сам по себе отколется, то флаконы с полки посыплются, то водой ледяной или, наоборот, горячей брызнет, то свет выключится.
А раз умывалась Инна вечером, голову от раковины подняла — и увидела позади себя в зеркале старуху. Вот как себя видела явственно — так и ее. Морщинистая, глаза круглые, без ресниц, ртом беззубым ухмыляется, сама голая вся, обвисшая, и листики к телу прилипли, будто из бани только что. Инна со страху голос потеряла, рванулась от нее — и лбом в зеркало.
Примчался Шурик — жена на полу сидит, в шторку вцепилась, лицо в крови и бормочет:
— Бабка, бабка в зеркале…
Шурик, конечно, не поверил. А Инна как в себя пришла, плакать начала. Это, говорит, проклятие какое-то, что-то в доме завелось, надо к экстрасенсу идти. Шурик тоже завелся — не буду я шарлатанам деньги черте-те за что платить. Кричали, кричали, дочку разбудили, потом Шурик как гаркнет:
— Сейчас я твоей бабке задам!
Пошел в ванную, дверь захлопнул и давай там грохотать. Инна застыла, сердце в горле колотится. А Шурик ей орет:
— Нет никого, поняла!
Грохнул еще чем-то и воду включил. Инна слушает — спокойно все, только кран шумит. Успокоилась понемногу, дочку спать уложила, лоб пластырем залепила. А Шурик все моется и моется. Инне даже стыдно немного стало — устроила истерику, разозлила мужа, вот он теперь и выходить к ней не хочет. К двери подошла и постучала легонько:
— Ты там скоро?
А из-за двери голос бабий, скрипучий:
— Да погоди, обдираю только!
Жена завопила, ручку задергала, начала в дверь ломиться — и влетела со всего маху в ванную. А там пар столбом, и крови столько, будто свинью забивали — и на кафеле, и на потолке даже. А на полу Шурик лежит, стонет, и все тело в ранах, кожа клочьями сорвана, мясо видно…
«Скорую» вызвали, в больницу Шурика увезли. Фельдшер еще Инне посоветовал в психиатрическую его, как оклемается. Инна сначала понять не могла, к чему это он, а фельдшер ей показал — в ванной на трубе, где носки обычно сушили, два обрывочка Шуриковой кожи висят, расправленные аккуратно — тоже, видать, сушатся. Инна глянула — и в обморок упала.
Шурик, пока в больнице лежал, все вспомнил — и про баньку, которую бабушка ломать запретила, и про то, как словно прыгнул там ему на спину кто-то. И как бросилась на него в ванной, будь она неладна, тень костлявая, а потом все тело болью ошпарило и темно в глазах стало. Понял, что привез он что-то из Стоянова, недаром рассказывают про село всякое, и надо, значит, на место теперь вернуть.
Инна с дочкой у родителей своих отсиживалась, пока Шурика лечили. Даже душ принимать боялась — заскочит, поплещется и пулей обратно.
Выписался Шурик, в квартиру свою вернулся — а там баней пахнет, хорошо так. И листики под ногами похрустывают. Шурик сразу к холодильнику, водку достал, стопку выпил и в ванную пошел. Повернулся спиной к зеркалу, хоть и страшно очень, и глупо, зажмурился и позвал:
— Давай, ты… бабушка, отвезу, откуда взял.
Тут на него, как тогда — прыг кто-то сзади, плечи стиснул, бока сдавил. И прошло тут же.
Поехал Шурик в Стояново, в имение свое унаследованное. И сразу к баньке — а она так и стоит, дверь рядом в лопухах валяется. Встал в проеме и попросил чудище как мог вежливо, чтоб катилось оно к себе домой. И спрыгнуло с его спины, зашлепало, захихикало, обернулся Шурик — пусто в баньке.
Только ссадины и шишки у Шурика зажили, перестал на работу в кепке ходить — новые странности начались. Как-то с утра принесла дочка Инне что-то на кухню, ладошки сложила, сама строгая такая. Инна улыбнулась, спрашивает, что у нее. Дочка одну ладошку убрала — а на другой у нее жаба лежит дохлая, раздувшаяся. Инна вскрикнула, жабу за лапку — и в форточку.
— Это ты откуда взяла?!
— Бабушка дала…
— Какая бабушка?
— А которая у нас живет и по ночам ходит. А еще бабушка сказала, что воду лить вечером не велит…
Только тут Инна заметила, что у девочки на руках ранки какие-то, кожа будто срезана лоскутками. И так ей жутко стало, даже присела на табурет.
— Где это ты так? — спрашивает тихонько.
— Это бабушка…
Шурик опять отмахнулся, что глупости — на улице жабу нашла и упала там же. А Инна дочку стала на кухне мыть, в старой ванночке детской, а сама приглядываться начала к тому, что в доме происходит, а в ванной — особенно. И заметила, во-первых, мусор негородской стал на полу появляться, то листья, то веточки, а как-то мха кусок под раковиной нашелся. А во-вторых, как в ванную вечером сунешься, непременно случится что-нибудь. То крючок упадет, то шторка, то кусочек кафеля вдруг сам по себе отколется, то флаконы с полки посыплются, то водой ледяной или, наоборот, горячей брызнет, то свет выключится.
А раз умывалась Инна вечером, голову от раковины подняла — и увидела позади себя в зеркале старуху. Вот как себя видела явственно — так и ее. Морщинистая, глаза круглые, без ресниц, ртом беззубым ухмыляется, сама голая вся, обвисшая, и листики к телу прилипли, будто из бани только что. Инна со страху голос потеряла, рванулась от нее — и лбом в зеркало.
Примчался Шурик — жена на полу сидит, в шторку вцепилась, лицо в крови и бормочет:
— Бабка, бабка в зеркале…
Шурик, конечно, не поверил. А Инна как в себя пришла, плакать начала. Это, говорит, проклятие какое-то, что-то в доме завелось, надо к экстрасенсу идти. Шурик тоже завелся — не буду я шарлатанам деньги черте-те за что платить. Кричали, кричали, дочку разбудили, потом Шурик как гаркнет:
— Сейчас я твоей бабке задам!
Пошел в ванную, дверь захлопнул и давай там грохотать. Инна застыла, сердце в горле колотится. А Шурик ей орет:
— Нет никого, поняла!
Грохнул еще чем-то и воду включил. Инна слушает — спокойно все, только кран шумит. Успокоилась понемногу, дочку спать уложила, лоб пластырем залепила. А Шурик все моется и моется. Инне даже стыдно немного стало — устроила истерику, разозлила мужа, вот он теперь и выходить к ней не хочет. К двери подошла и постучала легонько:
— Ты там скоро?
А из-за двери голос бабий, скрипучий:
— Да погоди, обдираю только!
Жена завопила, ручку задергала, начала в дверь ломиться — и влетела со всего маху в ванную. А там пар столбом, и крови столько, будто свинью забивали — и на кафеле, и на потолке даже. А на полу Шурик лежит, стонет, и все тело в ранах, кожа клочьями сорвана, мясо видно…
«Скорую» вызвали, в больницу Шурика увезли. Фельдшер еще Инне посоветовал в психиатрическую его, как оклемается. Инна сначала понять не могла, к чему это он, а фельдшер ей показал — в ванной на трубе, где носки обычно сушили, два обрывочка Шуриковой кожи висят, расправленные аккуратно — тоже, видать, сушатся. Инна глянула — и в обморок упала.
Шурик, пока в больнице лежал, все вспомнил — и про баньку, которую бабушка ломать запретила, и про то, как словно прыгнул там ему на спину кто-то. И как бросилась на него в ванной, будь она неладна, тень костлявая, а потом все тело болью ошпарило и темно в глазах стало. Понял, что привез он что-то из Стоянова, недаром рассказывают про село всякое, и надо, значит, на место теперь вернуть.
Инна с дочкой у родителей своих отсиживалась, пока Шурика лечили. Даже душ принимать боялась — заскочит, поплещется и пулей обратно.
Выписался Шурик, в квартиру свою вернулся — а там баней пахнет, хорошо так. И листики под ногами похрустывают. Шурик сразу к холодильнику, водку достал, стопку выпил и в ванную пошел. Повернулся спиной к зеркалу, хоть и страшно очень, и глупо, зажмурился и позвал:
— Давай, ты… бабушка, отвезу, откуда взял.
Тут на него, как тогда — прыг кто-то сзади, плечи стиснул, бока сдавил. И прошло тут же.
Поехал Шурик в Стояново, в имение свое унаследованное. И сразу к баньке — а она так и стоит, дверь рядом в лопухах валяется. Встал в проеме и попросил чудище как мог вежливо, чтоб катилось оно к себе домой. И спрыгнуло с его спины, зашлепало, захихикало, обернулся Шурик — пусто в баньке.
Страница 7 из 8
