Берег на той стороне реки был крутым, заросшим наглой осокой. У кромки воды торчали ветви козьей ивы, с которых свисала засохшая тина, похожая на паклю…
Добавить в моё избранное
20 мин, 23 сек 16538
Скажи, для каждого буду ходатайствовать об увольнительной на родину.
Майор вернулся к трубке:
— Слышал, Николаич? От имени командира полка выражаю благодарность тебе и ребятам! Потом ещё будет приказ о награждении! Слышишь меня? Але! Слышишь?
— Да, — ответил Волков. — Слышу.
… День пролетел незаметно. Настал вечер. В ожидании нового сообщения Николаич больше не выбирался наружу. Сменщика радиста он отправил назад — новый человек не нужен, да паренёк и сам отказался уходить. Потом явился Остапов с двумя котелками гречневой каши. Пока проголодавшийся радист уминал ложку за ложкой, Николаич присел на его табурет. В глубине души он надеялся сам получить ответ на позывной «небо».
Но ответа не было.
Ближе к ночи Волков склонялся к мысли, что сообщение Дубенко было последним. Им не вернуться. Куда они могут вернуться? В свои обезображенные тела, которые лежат сейчас в погребе? Это совершенно невозможно. Он не мог себе такого представить. Им некуда возвращаться…
С каждым часом на душе становилось всё поганее. Он больше не ждал сообщения, но по-прежнему не выходил из блиндажа и заставлял измотанного радиста снова и снова повторять в эфир позывные.
Это случилось около полуночи, когда Волков сидел с котелком в руках, а рот был набит остывшей гречневой кашей, которая напоминала размякшую плоть. Наверное, по вине этой ассоциации, что не выходила из головы, он долго не мог проглотить порцию. Именно в этот момент противоборства физиологии и психики из глубины эфира возник голос Дубенко.
— Мы потерялись, — устало говорил Витя. Голос был таким далёким, словно доносился из другой галактики. — … Не знаю, где оказались. Тут какие-то кривые деревья, земля горячая… — треск — … из них поднимаются испарения, и дышать невозможно.
Радист испуганно посмотрел на Волкова, который вслушивался в сообщение динамика и не решался проглотить или выплюнуть мерзкую кашу, чтобы не пропустить ни единого слова. — Не знаю, куда идти. Но я вижу далёкие строения на холме. Тропа ведёт туда… но легче спуститься вниз… — долгий провал связи. — Серёге совсем худо, у него… провалилась грудь… У меня кровь из ушей, и всё время болит голова …
На этом сообщение оборвалось.
Радист вцепился в микрофон, ожесточённо вызывая группу, но Дубенко не откликался. Волков выплюнул кашу в котелок и отставил его в сторону.
Они шли прямиком туда, куда достойные люди, вроде них, попадать не должны. Он уже догадывался, чем закончится поход. Даже был уверен. Ведь там с ними начало происходить то, что здесь сотворила ухнувшая под ноги мина.
Перед глазами вновь восстало лицо Дубенко, искажённое предсмертным страхом.
Ночь за пологом казалась глубокой и бесконечной. Молодой радист уснул, прижавшись щекой к столу так, что губы по-детски съехали в сторону и раскрылись. Волков не стал его будить, и сам сел за рацию. Где-то на исходе второго часа, когда тяжёлые мысли переполняли голову, он сбился и уже неосознанно повторял омертвевшими губами:
— Витя! Витя, ответь! Витя! Витя! Витя!…
И ответ «Небо» пришёл. Невероятно, но пришёл!
Правда, он был таким далёким, словно его не существовало. Словно он был слуховым миражом.
— Николаич! — кажется, Дубенко был взволнован. Хотя при такой слышимости легко ошибиться. — Забудь о том, что я говорил в прошлый раз. Всё забудь! Тут… ты не поверишь! Мы забрались на холм! Эти строения… это наши дома, понимаешь? Серёгин дом напротив моего. Антоны тут же. Стоят рядышком, и такая благодать кругом, что… — станция взвизгнула, проглотив остаток предложения. — Катька моя и в самом деле вымахала! Николаич, дай нам сутки! И мы вернёмся…
Он старался не смотреть на радиста, который проснулся и, хлопая глазами, непонимающе таращился на командира.
— Да, Серёга просил передать… — Волков едва различил эти последние слова. — Не отправляй письмо! Не отправляй! Надобности теперь нет…
Больше от группы Дубенко радиограмм не поступало. Никогда.
Волков сообщил роте и командованию, что группа Дубенко героически погибла, выбираясь из вражеского тыла. А следующей ночью они с Остаповым похоронили тела.
… К лету 44-ого года о старшем лейтенанте Волкове, командире разведроты 93-его гвардейского стрелкового полка, ходили две странные байки. Рассказывали, что в планшете у него лежат пять великолепно оточенных карандашей, которыми он никогда не пишет, а только изредка их рассматривает. И ещё говорили, что иногда, хлебнув горькой после удачного наступления или взятия города, он присаживается возле радиостанции и, вращая ручку настройки, вслушивается в бездонный эфир.
Майор вернулся к трубке:
— Слышал, Николаич? От имени командира полка выражаю благодарность тебе и ребятам! Потом ещё будет приказ о награждении! Слышишь меня? Але! Слышишь?
— Да, — ответил Волков. — Слышу.
… День пролетел незаметно. Настал вечер. В ожидании нового сообщения Николаич больше не выбирался наружу. Сменщика радиста он отправил назад — новый человек не нужен, да паренёк и сам отказался уходить. Потом явился Остапов с двумя котелками гречневой каши. Пока проголодавшийся радист уминал ложку за ложкой, Николаич присел на его табурет. В глубине души он надеялся сам получить ответ на позывной «небо».
Но ответа не было.
Ближе к ночи Волков склонялся к мысли, что сообщение Дубенко было последним. Им не вернуться. Куда они могут вернуться? В свои обезображенные тела, которые лежат сейчас в погребе? Это совершенно невозможно. Он не мог себе такого представить. Им некуда возвращаться…
С каждым часом на душе становилось всё поганее. Он больше не ждал сообщения, но по-прежнему не выходил из блиндажа и заставлял измотанного радиста снова и снова повторять в эфир позывные.
Это случилось около полуночи, когда Волков сидел с котелком в руках, а рот был набит остывшей гречневой кашей, которая напоминала размякшую плоть. Наверное, по вине этой ассоциации, что не выходила из головы, он долго не мог проглотить порцию. Именно в этот момент противоборства физиологии и психики из глубины эфира возник голос Дубенко.
— Мы потерялись, — устало говорил Витя. Голос был таким далёким, словно доносился из другой галактики. — … Не знаю, где оказались. Тут какие-то кривые деревья, земля горячая… — треск — … из них поднимаются испарения, и дышать невозможно.
Радист испуганно посмотрел на Волкова, который вслушивался в сообщение динамика и не решался проглотить или выплюнуть мерзкую кашу, чтобы не пропустить ни единого слова. — Не знаю, куда идти. Но я вижу далёкие строения на холме. Тропа ведёт туда… но легче спуститься вниз… — долгий провал связи. — Серёге совсем худо, у него… провалилась грудь… У меня кровь из ушей, и всё время болит голова …
На этом сообщение оборвалось.
Радист вцепился в микрофон, ожесточённо вызывая группу, но Дубенко не откликался. Волков выплюнул кашу в котелок и отставил его в сторону.
Они шли прямиком туда, куда достойные люди, вроде них, попадать не должны. Он уже догадывался, чем закончится поход. Даже был уверен. Ведь там с ними начало происходить то, что здесь сотворила ухнувшая под ноги мина.
Перед глазами вновь восстало лицо Дубенко, искажённое предсмертным страхом.
Ночь за пологом казалась глубокой и бесконечной. Молодой радист уснул, прижавшись щекой к столу так, что губы по-детски съехали в сторону и раскрылись. Волков не стал его будить, и сам сел за рацию. Где-то на исходе второго часа, когда тяжёлые мысли переполняли голову, он сбился и уже неосознанно повторял омертвевшими губами:
— Витя! Витя, ответь! Витя! Витя! Витя!…
И ответ «Небо» пришёл. Невероятно, но пришёл!
Правда, он был таким далёким, словно его не существовало. Словно он был слуховым миражом.
— Николаич! — кажется, Дубенко был взволнован. Хотя при такой слышимости легко ошибиться. — Забудь о том, что я говорил в прошлый раз. Всё забудь! Тут… ты не поверишь! Мы забрались на холм! Эти строения… это наши дома, понимаешь? Серёгин дом напротив моего. Антоны тут же. Стоят рядышком, и такая благодать кругом, что… — станция взвизгнула, проглотив остаток предложения. — Катька моя и в самом деле вымахала! Николаич, дай нам сутки! И мы вернёмся…
Он старался не смотреть на радиста, который проснулся и, хлопая глазами, непонимающе таращился на командира.
— Да, Серёга просил передать… — Волков едва различил эти последние слова. — Не отправляй письмо! Не отправляй! Надобности теперь нет…
Больше от группы Дубенко радиограмм не поступало. Никогда.
Волков сообщил роте и командованию, что группа Дубенко героически погибла, выбираясь из вражеского тыла. А следующей ночью они с Остаповым похоронили тела.
… К лету 44-ого года о старшем лейтенанте Волкове, командире разведроты 93-его гвардейского стрелкового полка, ходили две странные байки. Рассказывали, что в планшете у него лежат пять великолепно оточенных карандашей, которыми он никогда не пишет, а только изредка их рассматривает. И ещё говорили, что иногда, хлебнув горькой после удачного наступления или взятия города, он присаживается возле радиостанции и, вращая ручку настройки, вслушивается в бездонный эфир.
Страница 6 из 6
