Сознание медленно, как разбухший в речной воде труп, всплывало к забрезжившему свету, перекачивалось на волнах лениво, и Олег подумал: это был сон. Могила, полная хлеба, и шевелящаяся серая масса, облепившая карбюратор.
Добавить в моё избранное
21 мин, 22 сек 19945
В коридоре гостиницы нервно мигала лампочка, тьма то затапливала багровый палас, то отступала, скапливаясь по углам.
Олег развалился на постели, освежившийся и сытый. Листал новости. Босые пятки зашлепали по линолеуму, и он отбросил смартфон. Варя переоделась в просторную футболку, лаской отвоеванную у жениха. Стройные ножки золотились каплями влаги, мокрые кудри завились. Она плюхнулась рядом, полминуты смотрела на Олега, решаясь. Он молчал, ожидая. Гладил ненавязчиво по щиколотке.
— Я не рассказывала тебе всего.
— Звучит слегка пугающе.
— Ты должен знать. До того, как увидишь Колю.
Олег сел поудобнее, показывая, что готов к исповеди. За тонкой стеной гремел телевизор, рвались бомбы, вертолеты пикировали. Глаза Вари подернулись туманом. Она сказала:
— Рябиновка — довольно странное место. Люди там совсем не такие, к каким мы привыкли. Суеверные. Это если смягчать формулировку. Я росла в абсолютной уверенности, что домовые реальны, — она улыбнулась виновато, — в общежитии соседки потешались надо мной. Поначалу я была словно те мормоны. Как сектантка, типа того. Оставляла молоко для духов дома. Крестила рот, чихая, потому что так поступали все в Рябиновке. Иначе в рот залезет бес. Верила, что баба Фрося — она жила на отшибе села —привораживает мужчин. Ты понимаешь? Мы были на короткой ноге с потусторонним.
Олег кивнул, хотя в его голове не укладывалось, что умная и раскованная Варя, его Варюша, допускала существование чертей.
«Мы же все верим в Деда Мороза, — напомнил он себе. — Причем я верил в сказочного альтруиста до третьего класса».
— Суеверия в Рябиновке везде, — сказала Варя, — куда ни сунься. И каждый рябиновец знает о Горобыной ночи.
— Какой ночи? — переспросил Олег, мыслями забуксовавший на дедушке Морозе.
— Горобына — это рябина по-украински. Ночь, получается, рябиновая. Она бывает раз в шесть лет, двадцать седьмого июля. Не скажу, почему именно двадцать седьмого. Ягода вроде бы созревает, или как-то так. Но, я клянусь, я помню две рябиновых ночи — в десять лет и в шестнадцать, и оба раза был сильный гром без дождя, и над селом полыхали страшные зарницы. И никто не спит, спать запрещено.
За стеной шарахнуло. Незримый поклонник боевиков прибавил звук.
— А чем же надо заниматься?
— Взрослые — молятся. — Варя откинула со лба прядь. — Дети играют. Пугают друг друга. Во всех домах зажигают свечи, потому что рябиновая ночь — ночь нечистой силы. Дьявол ходит по земле, вот чему меня учила тетка. Не знаю, как сегодня, но, черт, в середине нулевых двадцать первого века жители Рябиновки всерьез верили, что по дворам шастает рогатый. Или не всерьез. Притворялись. Кто их разберет. Для нас, детворы, это было вроде развлечения. Как Хэллоуин, пощекотать нервы. Кто смелее, выскакивал на порог. Считал до десяти или кричал: Горобыный, попробуй съесть. Горобыный — не помню точно — кличка дьявола, или духа этой ночи. Покричал и обратно бежать. Ну, весело же — целую ночь не спать, высматривать нечисть за окнами…
— Своеобразно, но весело.
— Я говорила, после смерти мамы меня забрала к себе ее сестра. Мы жили втроем, я, тетя Маланья и Коля, ее сын. Мы с Колей дружили, грибы собирали, гильзы в леску. Рыбу удили. Настоящий старший брат. Двадцать седьмого июля девяносто девятого года тетю госпитализировали в город с сильным отравлением. Соседка, тетя Оксана, заходила проконтролировать, зажгли ли мы свечи. Из-за молний было светло, как днем. И Коля исчез.
А спустя восемнадцать лет исчезла и Варя. Ошеломленный, Олег дергал ручку двери, но подалась она раза с шестого. Словно отперли изнутри: входи, если ты такой настырный.
Кухня была пуста. В распахнутое окно врывался запах озона. Тьма перешептывалась по углам.
— Варя! — Он вылетел из дома и едва не врезался в Колю. Мужчина улыбался, и это была жуткая улыбка. Потому что губы его были порваны, а лицо исклевано. В многочисленных ранках запеклась кровь. Шрам, птичья лапка, сиял на лбу. Коля будто побывал в грандиозной передряге и вышел живым…
Живым ли?
Олег смотрел на синеватую кожу, на впавшие глаза Вариного брата.
— Ты не совладаешь с Горобыным, — просто сказал Коля, — никто не совладает. Свечи для него — раз плюнуть. Ему Варька наша приглянулась, он сосватать ее решил. Меня послал свидетелем. Столько лет ждал, но для него времени нет, он же старше церквей, понимаешь?
Что-то прилипло к глазному яблоку Коли, он сморгнул, и светлый лепесток спланировал на воротник.
«Веко! — ужаснулся Олег. — У него веко отпало!».
Правый глаз Коли, огромный, круглый, изучал гостя.
— Он всегда был и всегда будет. А ты — давай — в город беги. Беги, беги, друг!
И Коля захлопал в ладоши, закудахтал дурашливо.
Молнии вспахивали горизонт.
Олег разглядел двор. И воробьев. Тысячи воробьев.
Олег развалился на постели, освежившийся и сытый. Листал новости. Босые пятки зашлепали по линолеуму, и он отбросил смартфон. Варя переоделась в просторную футболку, лаской отвоеванную у жениха. Стройные ножки золотились каплями влаги, мокрые кудри завились. Она плюхнулась рядом, полминуты смотрела на Олега, решаясь. Он молчал, ожидая. Гладил ненавязчиво по щиколотке.
— Я не рассказывала тебе всего.
— Звучит слегка пугающе.
— Ты должен знать. До того, как увидишь Колю.
Олег сел поудобнее, показывая, что готов к исповеди. За тонкой стеной гремел телевизор, рвались бомбы, вертолеты пикировали. Глаза Вари подернулись туманом. Она сказала:
— Рябиновка — довольно странное место. Люди там совсем не такие, к каким мы привыкли. Суеверные. Это если смягчать формулировку. Я росла в абсолютной уверенности, что домовые реальны, — она улыбнулась виновато, — в общежитии соседки потешались надо мной. Поначалу я была словно те мормоны. Как сектантка, типа того. Оставляла молоко для духов дома. Крестила рот, чихая, потому что так поступали все в Рябиновке. Иначе в рот залезет бес. Верила, что баба Фрося — она жила на отшибе села —привораживает мужчин. Ты понимаешь? Мы были на короткой ноге с потусторонним.
Олег кивнул, хотя в его голове не укладывалось, что умная и раскованная Варя, его Варюша, допускала существование чертей.
«Мы же все верим в Деда Мороза, — напомнил он себе. — Причем я верил в сказочного альтруиста до третьего класса».
— Суеверия в Рябиновке везде, — сказала Варя, — куда ни сунься. И каждый рябиновец знает о Горобыной ночи.
— Какой ночи? — переспросил Олег, мыслями забуксовавший на дедушке Морозе.
— Горобына — это рябина по-украински. Ночь, получается, рябиновая. Она бывает раз в шесть лет, двадцать седьмого июля. Не скажу, почему именно двадцать седьмого. Ягода вроде бы созревает, или как-то так. Но, я клянусь, я помню две рябиновых ночи — в десять лет и в шестнадцать, и оба раза был сильный гром без дождя, и над селом полыхали страшные зарницы. И никто не спит, спать запрещено.
За стеной шарахнуло. Незримый поклонник боевиков прибавил звук.
— А чем же надо заниматься?
— Взрослые — молятся. — Варя откинула со лба прядь. — Дети играют. Пугают друг друга. Во всех домах зажигают свечи, потому что рябиновая ночь — ночь нечистой силы. Дьявол ходит по земле, вот чему меня учила тетка. Не знаю, как сегодня, но, черт, в середине нулевых двадцать первого века жители Рябиновки всерьез верили, что по дворам шастает рогатый. Или не всерьез. Притворялись. Кто их разберет. Для нас, детворы, это было вроде развлечения. Как Хэллоуин, пощекотать нервы. Кто смелее, выскакивал на порог. Считал до десяти или кричал: Горобыный, попробуй съесть. Горобыный — не помню точно — кличка дьявола, или духа этой ночи. Покричал и обратно бежать. Ну, весело же — целую ночь не спать, высматривать нечисть за окнами…
— Своеобразно, но весело.
— Я говорила, после смерти мамы меня забрала к себе ее сестра. Мы жили втроем, я, тетя Маланья и Коля, ее сын. Мы с Колей дружили, грибы собирали, гильзы в леску. Рыбу удили. Настоящий старший брат. Двадцать седьмого июля девяносто девятого года тетю госпитализировали в город с сильным отравлением. Соседка, тетя Оксана, заходила проконтролировать, зажгли ли мы свечи. Из-за молний было светло, как днем. И Коля исчез.
А спустя восемнадцать лет исчезла и Варя. Ошеломленный, Олег дергал ручку двери, но подалась она раза с шестого. Словно отперли изнутри: входи, если ты такой настырный.
Кухня была пуста. В распахнутое окно врывался запах озона. Тьма перешептывалась по углам.
— Варя! — Он вылетел из дома и едва не врезался в Колю. Мужчина улыбался, и это была жуткая улыбка. Потому что губы его были порваны, а лицо исклевано. В многочисленных ранках запеклась кровь. Шрам, птичья лапка, сиял на лбу. Коля будто побывал в грандиозной передряге и вышел живым…
Живым ли?
Олег смотрел на синеватую кожу, на впавшие глаза Вариного брата.
— Ты не совладаешь с Горобыным, — просто сказал Коля, — никто не совладает. Свечи для него — раз плюнуть. Ему Варька наша приглянулась, он сосватать ее решил. Меня послал свидетелем. Столько лет ждал, но для него времени нет, он же старше церквей, понимаешь?
Что-то прилипло к глазному яблоку Коли, он сморгнул, и светлый лепесток спланировал на воротник.
«Веко! — ужаснулся Олег. — У него веко отпало!».
Правый глаз Коли, огромный, круглый, изучал гостя.
— Он всегда был и всегда будет. А ты — давай — в город беги. Беги, беги, друг!
И Коля захлопал в ладоши, закудахтал дурашливо.
Молнии вспахивали горизонт.
Олег разглядел двор. И воробьев. Тысячи воробьев.
Страница 5 из 7
