Сидящий на торце длинного стола человек с опрятной чёрной бородой, чуть тронутой сединой, поднял глаза на стенные часы: три минуты восьмого…
Добавить в моё избранное
33 мин, 22 сек 2070
Мне хотелось помахать им, только я не посмел, опасаясь, что они не ответят.
В конце концов я очутился у самого носа, у вертикальной линии, острой как нож, — по-другому тогда корабли не строили. Высоко надо мной, рядом с верхним краем корпуса, виднелось выведенное большими прописными буквами название нового великого лайнера. До букв было очень далеко — я закинул голову так, что чуть шею себе не свернул. Но буквы были видны ясно и читались без труда. Они и сегодня стоят у меня перед глазами, семь больших белых букв, различимых абсолютно чётко, и вам, конечно, известно, какие это были буквы. Потому-то вы и пожаловали ко мне«…»
«Да, естественно… и всё же произнесите имя корабля вслух».
«Буквы на чёрном корпусе высоко-высоко над моей головой складывались в название» Титаник«, что я и повторял без устали всем на свете в течение многих лет. Вот и вся история. Спрашивайте что хотите, я разрешаю, только вряд ли вы зададите вопрос, которого мне ещё никогда не задавали»…
«А нельзя предположить, что это был исключительно яркий сон? Один из тех, что врезаются в память как реальное воспоминание?»
«Сон? Мог ли это быть сон? Разумеется, вопрос естественный. А ответ таков: да, конечно, периодически вы, как и любой другой, видите удивительно живые и как бы реальные сны. Вполне обычное дело. И сон запечатлевается в вашей памяти во всех подробностях. Может быть, даже навсегда».
«Вот именно».
«Но ведь что характерно. Вы-то тем не менее знаете, что это был сон. Перепутать сон с реальностью никому ещё не удавалось. То, что я рассказал вам, случилось на самом деле».
«И вам в то же время известно, что» Титаник«так и не пришёл в порт назначения?»
«Известно. Хоть я и был мальчишкой, новость не обошла меня стороной.» Титаник«столкнулся с айсбергом во время своего первого рейса и утонул, утащив с собой на дно две трети пассажиров и экипажа. Да, всё это мне прекрасно известно. Не могу предложить рационального объяснения, а только помню то, что помню, —» Титаник«у нью-йоркского причала».
Несколько секунд тишины, если не считать шипения плёнки.
«Последний вопрос. Вы встречали кого-нибудь ещё?»
«Дважды. В одном случае ответ однозначен, в другом я не вполне уверен, но может быть»…
«И что?»
«Оба выслушали мой рассказ. И одна женщина, постарше меня, ответила: да, у неё тоже такое же двойное воспоминание. По-моему, ей можно верить. Другой, мужчина моих лет, заявил то же самое, но как-то неубедительно. Хотя кто его знает»…
Тэд нажал на клавишу.
— Дорожка кончилась. На другой стороне есть ещё немножко, но вы, в сущности, всё уже слышали. Дальше он просто повторяется…
— Ну что ж, неплохо. Очень неплохо. Составьте доклад, Тэд, и… Плёнку можно оставить?
— Конечно, она для того и записана.
— Договорились. Пожалуй, друзья, мы слегка засиделись. У меня готов мой собственный отчёт, но он подождёт до следующей встречи. Это насчёт загадочной старой книги, биографии Тернбулла. Тем, кто в прошлый раз опоздал или задремал, напомню: речь идёт об Амосе Тернбулле, который был другом Джефферсона и Франклина и членом Континентального конгресса. Но суть в том, что этот Тернбулл нигде больше не упоминается, и второго экземпляра книги тоже не существует, так что мой отчёт сводится к тому, что я провёл летом много часов, просматривая газеты колониальных времён, заснятые на микроплёнку. Чуть не ослеп и с ума не сошёл — и ничего. Ни словечка об Амосе. Да, Ирв, простите — у вас ведь был какой-то фильм?
— Фильм-то есть, да нет тридцатипятимиллиметрового проектора. Хотел одолжить у знакомых — не получилось. А у меня примерно сто футов чёрно-белой плёнки.
— И что там?
— Квартала два на парижской улочке. 1920-й или 21-й год, что-то в этом роде. Съёмка яркая, резкая. Магазины, люди, снующие по своим делам, — в общем-то, ничего особенного. Только в конце улочки должна бы виднеться Эйфелева башня…
— А её нет?
— Никаких следов.
— Да, хотелось бы посмотреть. Может быть, в следующий раз?
— Обещаю.
— Хорошо. Напоминаю о правилах секретности. Увидимся через месяц — это касается тех, с кем мы не встречаемся постоянно. Одри уведомит всех о дне и часе. Кого-нибудь подвезти?
На это предложение никто не откликнулся. Участники заседания принялись отодвигать стулья и собирать пожитки, болтая о том о сём — не столько об увиденном и услышанном только что, сколько о работе, учёбе, детях, нарядах, недавних отпусках. Бородатый председатель встал у двери, желая каждому доброй ночи. Наконец все вышли, стук шагов по половицам замер вдали, на факультетский корпус навалилась ночная тишина. Тогда председатель ещё раз глянул на значок избирательной кампании, зажатый в руке, потом выключил свет, закрыл за собой дверь и подождал, пока упрямый замок соизволит защёлкнуться.
В конце концов я очутился у самого носа, у вертикальной линии, острой как нож, — по-другому тогда корабли не строили. Высоко надо мной, рядом с верхним краем корпуса, виднелось выведенное большими прописными буквами название нового великого лайнера. До букв было очень далеко — я закинул голову так, что чуть шею себе не свернул. Но буквы были видны ясно и читались без труда. Они и сегодня стоят у меня перед глазами, семь больших белых букв, различимых абсолютно чётко, и вам, конечно, известно, какие это были буквы. Потому-то вы и пожаловали ко мне«…»
«Да, естественно… и всё же произнесите имя корабля вслух».
«Буквы на чёрном корпусе высоко-высоко над моей головой складывались в название» Титаник«, что я и повторял без устали всем на свете в течение многих лет. Вот и вся история. Спрашивайте что хотите, я разрешаю, только вряд ли вы зададите вопрос, которого мне ещё никогда не задавали»…
«А нельзя предположить, что это был исключительно яркий сон? Один из тех, что врезаются в память как реальное воспоминание?»
«Сон? Мог ли это быть сон? Разумеется, вопрос естественный. А ответ таков: да, конечно, периодически вы, как и любой другой, видите удивительно живые и как бы реальные сны. Вполне обычное дело. И сон запечатлевается в вашей памяти во всех подробностях. Может быть, даже навсегда».
«Вот именно».
«Но ведь что характерно. Вы-то тем не менее знаете, что это был сон. Перепутать сон с реальностью никому ещё не удавалось. То, что я рассказал вам, случилось на самом деле».
«И вам в то же время известно, что» Титаник«так и не пришёл в порт назначения?»
«Известно. Хоть я и был мальчишкой, новость не обошла меня стороной.» Титаник«столкнулся с айсбергом во время своего первого рейса и утонул, утащив с собой на дно две трети пассажиров и экипажа. Да, всё это мне прекрасно известно. Не могу предложить рационального объяснения, а только помню то, что помню, —» Титаник«у нью-йоркского причала».
Несколько секунд тишины, если не считать шипения плёнки.
«Последний вопрос. Вы встречали кого-нибудь ещё?»
«Дважды. В одном случае ответ однозначен, в другом я не вполне уверен, но может быть»…
«И что?»
«Оба выслушали мой рассказ. И одна женщина, постарше меня, ответила: да, у неё тоже такое же двойное воспоминание. По-моему, ей можно верить. Другой, мужчина моих лет, заявил то же самое, но как-то неубедительно. Хотя кто его знает»…
Тэд нажал на клавишу.
— Дорожка кончилась. На другой стороне есть ещё немножко, но вы, в сущности, всё уже слышали. Дальше он просто повторяется…
— Ну что ж, неплохо. Очень неплохо. Составьте доклад, Тэд, и… Плёнку можно оставить?
— Конечно, она для того и записана.
— Договорились. Пожалуй, друзья, мы слегка засиделись. У меня готов мой собственный отчёт, но он подождёт до следующей встречи. Это насчёт загадочной старой книги, биографии Тернбулла. Тем, кто в прошлый раз опоздал или задремал, напомню: речь идёт об Амосе Тернбулле, который был другом Джефферсона и Франклина и членом Континентального конгресса. Но суть в том, что этот Тернбулл нигде больше не упоминается, и второго экземпляра книги тоже не существует, так что мой отчёт сводится к тому, что я провёл летом много часов, просматривая газеты колониальных времён, заснятые на микроплёнку. Чуть не ослеп и с ума не сошёл — и ничего. Ни словечка об Амосе. Да, Ирв, простите — у вас ведь был какой-то фильм?
— Фильм-то есть, да нет тридцатипятимиллиметрового проектора. Хотел одолжить у знакомых — не получилось. А у меня примерно сто футов чёрно-белой плёнки.
— И что там?
— Квартала два на парижской улочке. 1920-й или 21-й год, что-то в этом роде. Съёмка яркая, резкая. Магазины, люди, снующие по своим делам, — в общем-то, ничего особенного. Только в конце улочки должна бы виднеться Эйфелева башня…
— А её нет?
— Никаких следов.
— Да, хотелось бы посмотреть. Может быть, в следующий раз?
— Обещаю.
— Хорошо. Напоминаю о правилах секретности. Увидимся через месяц — это касается тех, с кем мы не встречаемся постоянно. Одри уведомит всех о дне и часе. Кого-нибудь подвезти?
На это предложение никто не откликнулся. Участники заседания принялись отодвигать стулья и собирать пожитки, болтая о том о сём — не столько об увиденном и услышанном только что, сколько о работе, учёбе, детях, нарядах, недавних отпусках. Бородатый председатель встал у двери, желая каждому доброй ночи. Наконец все вышли, стук шагов по половицам замер вдали, на факультетский корпус навалилась ночная тишина. Тогда председатель ещё раз глянул на значок избирательной кампании, зажатый в руке, потом выключил свет, закрыл за собой дверь и подождал, пока упрямый замок соизволит защёлкнуться.
Страница 9 из 10
