Для стороннего наблюдателя мы с Янисом, наверное, парочка друзей, решивших пропустить по чарке, или деловые партнеры, но скорее все же друзья. Только дружбой наши отношения назвать никак нельзя…
Добавить в моё избранное
17 мин, 51 сек 6505
Переулок предлагает окунуться в угольную ночь без фонарей, без алчных зевак, и я принимаю приглашение.
Пахнет жимолостью, в мыслях — горелые трупы. Граната оттягивает шорты. Проход окаймляет штакетник. Там, в домах, законопослушные граждане вкушают различные вечерние шоу. «Бензиновый рай», или «Циркулярных деток», или «Шуточную хирургию».
На ходу загружаю карту. Белая четверть завершилась, но до зеленой точки рукой подать. Временное укрытие, рассчитанное на полчаса. Как в детстве: я в домике! Чур, у меня броня!
До прошлого года убежища были безопасны, но Мастер ввел новые правила. Да, охотники вынуждены курить в ожидании, но кто знает, чем начинены сами убежища?
Я отворяю калитку и изучаю темный дом, самый обычный на вид. Спутниковая антенна, мангал у порога, сауна. Дверь послушно подается.
— Эй! — окликаю, и нахожу выключатель. Лампы не реагируют. Я наощупь продираюсь во мраке. Взрывчатка? Капканы? Голодный белый медведь, как это было в Норильске?
Мелькают кадрами растерзанные тела.
Я толкаю дверь в конце коридора. В гостиной светлее благодаря беззвучно работающему телевизору. На экране — нечто кулинарное и, хочется верить, безобидное. Плазма мерцает, я обвожу взором диван, столик, запинаюсь о кресло. В нем кто-то сидит?
— Эй, вы…
«Это просто куртка», — думаю я, осторожно приближаясь.
В телевизоре повар дегустирует блюда участников, жует мясо.
— Хозяева!
Силуэт в кресле шевелится и вдруг начинает хихикать. Пищат половицы. Я поворачиваюсь резко и успеваю отразить удар. Худая, как скелет из пещеры ужасов, взлохмаченная старуха повторно замахивается тесаком. Я уклоняюсь, лезвие разбивает стеклянный столик, звенят осколки.
Тощий доходяга вскакивает с кресла. Из одежды на нем только мешковатые штаны. В клешне допотопный штык. Судя по язвам, испещрившим впалую грудь и вздувшийся живот, он не живет здесь, у него вообще нет дома. Организаторы поместили в зеленую зону бомжей, и я морщусь: это после настоящего медведя-то?
Я вновь уклоняюсь от старухи. Она ухмыляется, сбрендившая героиновая сука. В слюнявой пасти — вставная челюсть, железные заостренные зубы. Зубы ее компаньона — на миг я вижу обоих ублюдков, напирающих, хихикающих — рихтованы напильником.
Каннибалы. Поклонники «Пятничной неговядины».
Я загораживаюсь креслом. Старуха верещит, лезвие вспарывает обшивку. Опрокидываю кресло на этих наркоманов, не мешкая, подбираю осколок стекла.
Старуха возится, ищет выроненный тесак. Я хватаю ее за патлы. Ощущение, будто взялся за пыльный веник. Смердит мочой. Я втыкаю стекло в дряблую шею, сбоку, вынимаю, и кровь веером орошает телевизор, капли стекают по экрану, на котором облизывается сытый повар.
Я пресекаю довольно вялые попытки доходяги прирезать меня. То ли парочка переоценила свои силы, то ли наркотик затормаживает разжиженные мозги. Подобранный тесак с чавканьем погружается в лицо каннибала, расщепляет нос, застревает в месиве. Так вот как пахнет это шоу.
У меня в запасе двенадцать минут. Я глотаю воду из-под крана, отдыхаю на диване. Любопытный дрон тихонько бьется клювом в стеклопакет.
— Видишь, — говорю я ему, — на что я готов ради нашей любви?
В 00.40 гаснет зеленая точка, и мне мерещатся тени за палисадником. Но я отсчитываю еще пять минут и попадаю четко в четверть. Под защитой правил я выбегаю во двор. Никого нет — ой ли? — я бегу, и щебенка уступает место гальке. Прибрежная полоса растянулась вдоль всего городка. Справа нагромождены бары, но слева — непроглядная темень. Ворчливо перекатываются камни, шелестит прибой. Море — черный зверь с серебристыми подпалинами.
Я миную лодочный гараж и мусорные баки. К коже присасываются комары. Бежать сложно, я выдыхаюсь, перехожу на рысцу. Тешусь воспоминаниями. Лена у кромки моря, волны дружелюбно накатывают, и она смеется и дразнится, и манит меня в воду.
— Доброй ночи.
Голос женский, я надеюсь, это припозднившаяся курортница, но из темноты выступает Файруза. Ветер всколачивает кудри охотницы. Нож сверкает в кулаке.
— Белая четверть, — давлюсь я криком.
— Закончится через полторы минуты. Давай подождем, малыш.
Мой взгляд мечется по пляжу. Брать из убежищ оружие запрещено, так что с тесаком пришлось попрощаться. Я сжимаю в кармане смертоносный фрукт.
— Автомеханикам так мало платят? — брезгливо спрашивает Файруза.
Парирую:
— А чем занимаешься ты?
— Обслуживаю кобелей вроде тебя, — ее взор острее клинка.
Я смотрю на часы.
Двадцать секунд. Пятнадцать.
Она не улыбается, не торжествует. Она взаправду ненавидит меня. Даже больше, чем жаждет наживы.
Шесть секунд…
Я понимаю, что опоздал, что гранате требуется время, чтобы взорваться, и тянуть чеку уже не вариант. Пячусь к воде.
Пахнет жимолостью, в мыслях — горелые трупы. Граната оттягивает шорты. Проход окаймляет штакетник. Там, в домах, законопослушные граждане вкушают различные вечерние шоу. «Бензиновый рай», или «Циркулярных деток», или «Шуточную хирургию».
На ходу загружаю карту. Белая четверть завершилась, но до зеленой точки рукой подать. Временное укрытие, рассчитанное на полчаса. Как в детстве: я в домике! Чур, у меня броня!
До прошлого года убежища были безопасны, но Мастер ввел новые правила. Да, охотники вынуждены курить в ожидании, но кто знает, чем начинены сами убежища?
Я отворяю калитку и изучаю темный дом, самый обычный на вид. Спутниковая антенна, мангал у порога, сауна. Дверь послушно подается.
— Эй! — окликаю, и нахожу выключатель. Лампы не реагируют. Я наощупь продираюсь во мраке. Взрывчатка? Капканы? Голодный белый медведь, как это было в Норильске?
Мелькают кадрами растерзанные тела.
Я толкаю дверь в конце коридора. В гостиной светлее благодаря беззвучно работающему телевизору. На экране — нечто кулинарное и, хочется верить, безобидное. Плазма мерцает, я обвожу взором диван, столик, запинаюсь о кресло. В нем кто-то сидит?
— Эй, вы…
«Это просто куртка», — думаю я, осторожно приближаясь.
В телевизоре повар дегустирует блюда участников, жует мясо.
— Хозяева!
Силуэт в кресле шевелится и вдруг начинает хихикать. Пищат половицы. Я поворачиваюсь резко и успеваю отразить удар. Худая, как скелет из пещеры ужасов, взлохмаченная старуха повторно замахивается тесаком. Я уклоняюсь, лезвие разбивает стеклянный столик, звенят осколки.
Тощий доходяга вскакивает с кресла. Из одежды на нем только мешковатые штаны. В клешне допотопный штык. Судя по язвам, испещрившим впалую грудь и вздувшийся живот, он не живет здесь, у него вообще нет дома. Организаторы поместили в зеленую зону бомжей, и я морщусь: это после настоящего медведя-то?
Я вновь уклоняюсь от старухи. Она ухмыляется, сбрендившая героиновая сука. В слюнявой пасти — вставная челюсть, железные заостренные зубы. Зубы ее компаньона — на миг я вижу обоих ублюдков, напирающих, хихикающих — рихтованы напильником.
Каннибалы. Поклонники «Пятничной неговядины».
Я загораживаюсь креслом. Старуха верещит, лезвие вспарывает обшивку. Опрокидываю кресло на этих наркоманов, не мешкая, подбираю осколок стекла.
Старуха возится, ищет выроненный тесак. Я хватаю ее за патлы. Ощущение, будто взялся за пыльный веник. Смердит мочой. Я втыкаю стекло в дряблую шею, сбоку, вынимаю, и кровь веером орошает телевизор, капли стекают по экрану, на котором облизывается сытый повар.
Я пресекаю довольно вялые попытки доходяги прирезать меня. То ли парочка переоценила свои силы, то ли наркотик затормаживает разжиженные мозги. Подобранный тесак с чавканьем погружается в лицо каннибала, расщепляет нос, застревает в месиве. Так вот как пахнет это шоу.
У меня в запасе двенадцать минут. Я глотаю воду из-под крана, отдыхаю на диване. Любопытный дрон тихонько бьется клювом в стеклопакет.
— Видишь, — говорю я ему, — на что я готов ради нашей любви?
В 00.40 гаснет зеленая точка, и мне мерещатся тени за палисадником. Но я отсчитываю еще пять минут и попадаю четко в четверть. Под защитой правил я выбегаю во двор. Никого нет — ой ли? — я бегу, и щебенка уступает место гальке. Прибрежная полоса растянулась вдоль всего городка. Справа нагромождены бары, но слева — непроглядная темень. Ворчливо перекатываются камни, шелестит прибой. Море — черный зверь с серебристыми подпалинами.
Я миную лодочный гараж и мусорные баки. К коже присасываются комары. Бежать сложно, я выдыхаюсь, перехожу на рысцу. Тешусь воспоминаниями. Лена у кромки моря, волны дружелюбно накатывают, и она смеется и дразнится, и манит меня в воду.
— Доброй ночи.
Голос женский, я надеюсь, это припозднившаяся курортница, но из темноты выступает Файруза. Ветер всколачивает кудри охотницы. Нож сверкает в кулаке.
— Белая четверть, — давлюсь я криком.
— Закончится через полторы минуты. Давай подождем, малыш.
Мой взгляд мечется по пляжу. Брать из убежищ оружие запрещено, так что с тесаком пришлось попрощаться. Я сжимаю в кармане смертоносный фрукт.
— Автомеханикам так мало платят? — брезгливо спрашивает Файруза.
Парирую:
— А чем занимаешься ты?
— Обслуживаю кобелей вроде тебя, — ее взор острее клинка.
Я смотрю на часы.
Двадцать секунд. Пятнадцать.
Она не улыбается, не торжествует. Она взаправду ненавидит меня. Даже больше, чем жаждет наживы.
Шесть секунд…
Я понимаю, что опоздал, что гранате требуется время, чтобы взорваться, и тянуть чеку уже не вариант. Пячусь к воде.
Страница 4 из 6
