Я прочел эти два слова в сегодняшней утренней газете, и как же во мне сразу все всколыхнулось. Это случилось восемь лет назад, почти день в день. В разгар событий я увидел себя в программе общенационального телевидения — в информационном выпуске Уолтера Кронкайта…
Добавить в моё избранное
14 мин, 58 сек 11399
Совершенно потерявший голову участковый полицейский, даже не пощупав пульс, положил тело на заднее сиденье, прикрыл лицо местной топографической картой и, врубив сирену, погнал машину через вымерший кампус в ближайшую больницу. Вой стоял такой, будто сонмище ведьм летело на шабаш. На полдороге покойник сел и тупо спросил: «Где я, а?» С полицейским едва не случился родимчик, чудом в кювет не угодил. Тот, кого он принял за покойника, оказался первокурсником Доналдом Моррисом. Два дня тот пролежал с тяжелым гриппом — кажется, гонконгским, хотя могу и ошибаться, — а тут потащился в столовку за супом и жареными хлебцами и на тебе, хлопнулся в обморок.
А ростепель продолжалась. Люди собирались кучками, причем кучки эти быстро распадались и так же быстро возникали. Невозможно было слишком долго видеть одни и те же лица — в голове начинали крутиться нехорошие мысли. Слухи распространялись со скоростью света. Кто-то видел уважаемого профессора-историка возле моста и он якобы то рыдал, то хохотал, как безумный. Кто-то слышал, что Гейл Керман перед смертью написала кровью два пророческих слова на стоянке возле отделения зоологии. А еще говорили, что это ритуальные убийства с политической окраской и совершены они якобы экстремистом, бывшим членом организации «Студенты за демократическое общество», в знак протеста против войны во Вьетнаме. Это уж вообще не лезло ни в какие ворота. В Нью-Шароне эсдэовцев было семь душ. Одна такая акция, и от местной организации мокрого бы места не осталось. Из этой «утки» родились совсем уже зловещие слухи, которые распространялись здешними правыми. Короче, в течение сумасшедшей ростепельной недели мы все только тем и занимались, что высматривали повсюду экстремистов.
Репортеры, кидавшиеся из одной крайности в другую, дружно игнорировали очевидную схожесть почерка нашего убийцы с действиями знаменитого Джека Потрошителя, предпочитая искать аналогии в далеком 1819 году. Энн Брэй была найдена на раскисшей земле, однако не было никаких следов — ни нападавшего, ни жертвы. Бойкий журналист из Нью-Гэмпшира, явно питавший слабость к мистике, окрестил убийцу Мартовским Выползнем в честь небезызвестного доктора Джона Хокинса из Бристоля, прикончившего пятерых своих жен различными аптекарскими инструментами. Отчасти, наверное, из-за отсутствия на мокрой земле каких бы то ни было следов эта кличка сразу закрепилась за убийцей.
Двадцать первого зарядил дождь. Торговые ряды в виде каре и сам внутренний дворик превратились в стоячее болото. Полиция объявила, что сокращает количество патрульных машин вдвое, зато внедряет переодетых детективов, мужчин и женщин.
Студенческая газета вышла с резкой, хотя и не совсем внятной редакционной статьей. Смысл ее сводился к тому, что из-за этого маскарада с ряжеными полицейскими, изображающими из себя студентов, невозможно будет отличить чужака-преступника от подставных фигур.
Вместе с сумерками снова опустилась туманная мгла и не спеша, словно бы в раздумьи, поползла по улочкам, накрывая дома один за другим. Вся такая легкая, бесплотная и при этом неумолимая, зловещая. В том, что Мартовский Выползень был мужчина, никто не сомневался, а его сообщницей была эта мгла — женщина… такое у меня было ощущение. Наш маленький колледж словно угодил ненароком в пылкие объятия двух безумцев, чье брачное ложе было освящено кровью. Я сидел, курил, смотрел, как вспыхивают огни в сгущающихся сумерках, и задавался вопросом: «Все ли на этом закончилось?» В комнату вошел мой сосед и тихо прикрыл за собой дверь.
— Скоро пойдет снег, — сказал он.
Я обернулся.
— Что, объявили по радио прогноз?
— Нет, — сказал он. — Тут прогноз не нужен. Про весенний «молочный кисель» слышал?
— Вроде слышал, — сказал я. — В детстве. Это что-то из лексикона наших бабушек.
Он стоял рядом, глядя в окно на подступающую тьму.
— Бабье лето не каждый год бывает, — сказал он, — а такая весна вообще редкость. В здешних краях настоящее бабье лето — в три года раз. А такое — раз в десять лет. Это же ложная весна, обманная… точно так же, как бабье лето — обманное лето. Моя бабка говорила: «После этого» молочного киселя«жди возврата зимы. Чем дольше эта ростепель, тем сильнее обрушится снежная буря».
— Сказки, — сказал я. — Неужели ты в это веришь? — Я заглянул ему в глаза. — И все равно как-то не по себе. Тебе тоже?
Он ободряюще улыбнулся и стянул одну сигаретку из раскрытой пачки, лежавшей на подоконнике.
— Я подозреваю всех, кроме нас с тобой, — сказал он, и улыбка его как-то съежилась. — Бывает, что и тебя подозреваю. Ну что, сыграем в клубе на бильярде? Даю тебе фору — десять шаров.
— На следующей неделе у нас контрольная по тригонометрии. Как бы не схлопотать жирный «неуд» и пару ласковых впридачу.
Он ушел, а я еще долго глядел в окно. А когда я открыл книгу и стал понемногу врубаться, мысленно я был там, среди блуждающих вечерних теней, там, где вступал в свои права главный призрак.
А ростепель продолжалась. Люди собирались кучками, причем кучки эти быстро распадались и так же быстро возникали. Невозможно было слишком долго видеть одни и те же лица — в голове начинали крутиться нехорошие мысли. Слухи распространялись со скоростью света. Кто-то видел уважаемого профессора-историка возле моста и он якобы то рыдал, то хохотал, как безумный. Кто-то слышал, что Гейл Керман перед смертью написала кровью два пророческих слова на стоянке возле отделения зоологии. А еще говорили, что это ритуальные убийства с политической окраской и совершены они якобы экстремистом, бывшим членом организации «Студенты за демократическое общество», в знак протеста против войны во Вьетнаме. Это уж вообще не лезло ни в какие ворота. В Нью-Шароне эсдэовцев было семь душ. Одна такая акция, и от местной организации мокрого бы места не осталось. Из этой «утки» родились совсем уже зловещие слухи, которые распространялись здешними правыми. Короче, в течение сумасшедшей ростепельной недели мы все только тем и занимались, что высматривали повсюду экстремистов.
Репортеры, кидавшиеся из одной крайности в другую, дружно игнорировали очевидную схожесть почерка нашего убийцы с действиями знаменитого Джека Потрошителя, предпочитая искать аналогии в далеком 1819 году. Энн Брэй была найдена на раскисшей земле, однако не было никаких следов — ни нападавшего, ни жертвы. Бойкий журналист из Нью-Гэмпшира, явно питавший слабость к мистике, окрестил убийцу Мартовским Выползнем в честь небезызвестного доктора Джона Хокинса из Бристоля, прикончившего пятерых своих жен различными аптекарскими инструментами. Отчасти, наверное, из-за отсутствия на мокрой земле каких бы то ни было следов эта кличка сразу закрепилась за убийцей.
Двадцать первого зарядил дождь. Торговые ряды в виде каре и сам внутренний дворик превратились в стоячее болото. Полиция объявила, что сокращает количество патрульных машин вдвое, зато внедряет переодетых детективов, мужчин и женщин.
Студенческая газета вышла с резкой, хотя и не совсем внятной редакционной статьей. Смысл ее сводился к тому, что из-за этого маскарада с ряжеными полицейскими, изображающими из себя студентов, невозможно будет отличить чужака-преступника от подставных фигур.
Вместе с сумерками снова опустилась туманная мгла и не спеша, словно бы в раздумьи, поползла по улочкам, накрывая дома один за другим. Вся такая легкая, бесплотная и при этом неумолимая, зловещая. В том, что Мартовский Выползень был мужчина, никто не сомневался, а его сообщницей была эта мгла — женщина… такое у меня было ощущение. Наш маленький колледж словно угодил ненароком в пылкие объятия двух безумцев, чье брачное ложе было освящено кровью. Я сидел, курил, смотрел, как вспыхивают огни в сгущающихся сумерках, и задавался вопросом: «Все ли на этом закончилось?» В комнату вошел мой сосед и тихо прикрыл за собой дверь.
— Скоро пойдет снег, — сказал он.
Я обернулся.
— Что, объявили по радио прогноз?
— Нет, — сказал он. — Тут прогноз не нужен. Про весенний «молочный кисель» слышал?
— Вроде слышал, — сказал я. — В детстве. Это что-то из лексикона наших бабушек.
Он стоял рядом, глядя в окно на подступающую тьму.
— Бабье лето не каждый год бывает, — сказал он, — а такая весна вообще редкость. В здешних краях настоящее бабье лето — в три года раз. А такое — раз в десять лет. Это же ложная весна, обманная… точно так же, как бабье лето — обманное лето. Моя бабка говорила: «После этого» молочного киселя«жди возврата зимы. Чем дольше эта ростепель, тем сильнее обрушится снежная буря».
— Сказки, — сказал я. — Неужели ты в это веришь? — Я заглянул ему в глаза. — И все равно как-то не по себе. Тебе тоже?
Он ободряюще улыбнулся и стянул одну сигаретку из раскрытой пачки, лежавшей на подоконнике.
— Я подозреваю всех, кроме нас с тобой, — сказал он, и улыбка его как-то съежилась. — Бывает, что и тебя подозреваю. Ну что, сыграем в клубе на бильярде? Даю тебе фору — десять шаров.
— На следующей неделе у нас контрольная по тригонометрии. Как бы не схлопотать жирный «неуд» и пару ласковых впридачу.
Он ушел, а я еще долго глядел в окно. А когда я открыл книгу и стал понемногу врубаться, мысленно я был там, среди блуждающих вечерних теней, там, где вступал в свои права главный призрак.
Страница 3 из 5
