Ветви рябины были усыпаны огненно-оранжевыми гроздьями. До октября они так и будут украшать чахлый двор, и лишь потом, с первыми заморозками, налетят невесть откуда стаи бойких птичек с хохолками на вертлявых головках и в одночасье склюют множество так и не родившихся новых рябин. Элу всегда хотелось узнать, как же называются эти проворные пернатые, но орнитологов среди её знакомых не водилось, а тратить время на листание толстых запыленных справочников в библиотеке не хотелось. Так и остались юркие пугливые птички для Элу безымянными…
Добавить в моё избранное
18 мин, 38 сек 19667
— Военнослужащим запаса прибыть на пункты сбора. С собой иметь паспорт и военный билет. — Пауза. — Медицинским работникам безотлагательно прибыть на место работы. — Пауза. — Всем остальным не покидать домов. Закрыть все окна. Сохранять спокойствие…
Голос иногда затихал, заглушался шорохами и потрескиванием. И вновь пробивалось сквозь помехи:
— … иметь паспорт и военный билет. Медицинским работникам безотлагательно…
— Ясно, — сказала Элу.
— Что ясно?
— Да, Антон, ты прав — ничего не ясно. Покрути, может быть, еще какая-нибудь станция найдется.
— А ты что, в обуви спала? — неожиданно спросил мальчик.
— Почему ты так решил? — смутилась Элу.
— Когда ты проснулась, сразу же встала. Не обувалась. А ты не босиком, я по звуку слышу.
— Тебе показалось. Я быстро обулась.
Антошка в сомнении покачал головой, но ничего не сказал. Других станций он не нашел, вернулся к той же, где призывали сохранять спокойствие, оставаться дома и немедленно прибыть. Потом он заметил:
— А то же самое и на улице говорят.
Элу метнулась к окну, раздернула шторы. Усиленный мощными динамиками голос разносился над пустыми, освещенными красными отблесками, улицами. Он приближался, этот голос. Окно Антошкиной комнаты выходило не во двор. И Элу увидела медленно движущийся по мостовой черный автомобиль с рупором на высоком кузове. Фары у грузовика не горели и лишь едва приметно мерцали в темноте лампочки габаритных огней. Голос из громкоговорителя неустанно твердил: «… безотлагательно прибыть на место работы. Всем остальным не покидать»….
За грузовиком шла милицейская машина с включенным маячком.
— Гул затих, — сказал Антошка.
Элу обернулась к нему. Прислушалась. Да, кроме сдвоенного — от грузовика и из «Спидолы» — голоса, других звуков не было.
— Спать не хочется. Может быть, чаю попьем, Антошка?
— Пошли.
Чаю им попить не удалось. Газовая плита не работала, не было газа. Элу отвернула кран над раковиной. Вода пошла. И на том спасибо. Конечно, она уже все понимала. Не маленькая. Недаром на уроках гражданской обороны и начальной военной подготовки в школе им стократно было рассказано о действиях в таких случаях. Оставаться дома и сохранять спокойствие. Да. Она вспомнила картинки, иллюстрирующие последствия лучевого поражения и поежилась. Взглянула на Антошку. Интересно, он тоже понимает?
И — вот странно — не о брате своем она сейчас подумала, не о родителях. Ей вдруг стало до невозможности жаль себя и вот его, слепого пацана, с которым свел странный случай.
— Иди сюда, — позвала она.
Антошка подошел. Элу обняла его, притиснула к себе. Потерлась щекой о макушку.
— Глупо все, Антон. Я вот все считала, сколько мне лет будет в двухтысячном году. Ровно тридцать. А теперь, наверно, и не увидим этого двухтысячного года. Интересно, как бы все там было… — Она заплакала. Ругала себя за это — пугает ведь пацана, но не могла остановиться.
— А сколько тебе сейчас? — глухо спросил он.
— Девятнадцать.
— А мне почти одиннадцать.
— Значит, тебе в двухтысячном было бы всего двадцать один. То есть, будет, конечно…
— Двухтысячный — это двадцать первый век, да? — спросил Антошка.
— Да.
— И люди на Марсе уже поселятся?
— Наверняка. И еще много всякого интересного будет, мы даже представить себе не можем сейчас.
— А что?
— Не знаю… Ну, вот, наверно, каждый сможет по телевизору смотреть только те фильмы, какие захочет. Есть такая штука, видеомагнитофон называется. Какую хочешь кассету ставишь и смотришь. А потом перевернул кассету, и — пожалуйста! — другой фильм… — «Господи, что я говорю, — ужаснулась Элу, — он же не видит, а я ему про фильмы».
Она вытерла слезы. Встала, подошла к окну, не отпуская руки Антошки. Все небо над городом горело красным. Это было по-своему красиво. Но все-таки хорошо, что мальчик не видит. Иногда возможность не смотреть — благо.
— Иди оденься, Антошка.
— Зачем?
— Иди-иди, потом скажу.
Мальчик покинул кухню. Элу еще немного постояла, вглядываясь в пламенеющие небеса, и тоже пошла одеваться. Через окно Антошке будет непросто выбираться, подумала она, но ничего, справимся.
Они долго блуждали окраинными улицами, прячась от патрулей. Один раз все-таки пришлось убегать. Антошка держался молодцом, ни разу не споткнулся. Рассвет они встретили уже возле леспромхоза. Быстро пересекли шоссе, выждав паузу между проходящими танковыми колоннами. Двинулись лесной дорогой в сторону заброшенного аэродрома. «Там лучше всего», — решила Элу. Мысленно она попросила прощения у родителей. Вы ведь взрослые, сказала она им. Вы справитесь, выберетесь сами. А пацана сейчас никто не вытащит, кроме меня. Даже его мама, так не вовремя (или вовремя?) забывшая ключи на работе.
Голос иногда затихал, заглушался шорохами и потрескиванием. И вновь пробивалось сквозь помехи:
— … иметь паспорт и военный билет. Медицинским работникам безотлагательно…
— Ясно, — сказала Элу.
— Что ясно?
— Да, Антон, ты прав — ничего не ясно. Покрути, может быть, еще какая-нибудь станция найдется.
— А ты что, в обуви спала? — неожиданно спросил мальчик.
— Почему ты так решил? — смутилась Элу.
— Когда ты проснулась, сразу же встала. Не обувалась. А ты не босиком, я по звуку слышу.
— Тебе показалось. Я быстро обулась.
Антошка в сомнении покачал головой, но ничего не сказал. Других станций он не нашел, вернулся к той же, где призывали сохранять спокойствие, оставаться дома и немедленно прибыть. Потом он заметил:
— А то же самое и на улице говорят.
Элу метнулась к окну, раздернула шторы. Усиленный мощными динамиками голос разносился над пустыми, освещенными красными отблесками, улицами. Он приближался, этот голос. Окно Антошкиной комнаты выходило не во двор. И Элу увидела медленно движущийся по мостовой черный автомобиль с рупором на высоком кузове. Фары у грузовика не горели и лишь едва приметно мерцали в темноте лампочки габаритных огней. Голос из громкоговорителя неустанно твердил: «… безотлагательно прибыть на место работы. Всем остальным не покидать»….
За грузовиком шла милицейская машина с включенным маячком.
— Гул затих, — сказал Антошка.
Элу обернулась к нему. Прислушалась. Да, кроме сдвоенного — от грузовика и из «Спидолы» — голоса, других звуков не было.
— Спать не хочется. Может быть, чаю попьем, Антошка?
— Пошли.
Чаю им попить не удалось. Газовая плита не работала, не было газа. Элу отвернула кран над раковиной. Вода пошла. И на том спасибо. Конечно, она уже все понимала. Не маленькая. Недаром на уроках гражданской обороны и начальной военной подготовки в школе им стократно было рассказано о действиях в таких случаях. Оставаться дома и сохранять спокойствие. Да. Она вспомнила картинки, иллюстрирующие последствия лучевого поражения и поежилась. Взглянула на Антошку. Интересно, он тоже понимает?
И — вот странно — не о брате своем она сейчас подумала, не о родителях. Ей вдруг стало до невозможности жаль себя и вот его, слепого пацана, с которым свел странный случай.
— Иди сюда, — позвала она.
Антошка подошел. Элу обняла его, притиснула к себе. Потерлась щекой о макушку.
— Глупо все, Антон. Я вот все считала, сколько мне лет будет в двухтысячном году. Ровно тридцать. А теперь, наверно, и не увидим этого двухтысячного года. Интересно, как бы все там было… — Она заплакала. Ругала себя за это — пугает ведь пацана, но не могла остановиться.
— А сколько тебе сейчас? — глухо спросил он.
— Девятнадцать.
— А мне почти одиннадцать.
— Значит, тебе в двухтысячном было бы всего двадцать один. То есть, будет, конечно…
— Двухтысячный — это двадцать первый век, да? — спросил Антошка.
— Да.
— И люди на Марсе уже поселятся?
— Наверняка. И еще много всякого интересного будет, мы даже представить себе не можем сейчас.
— А что?
— Не знаю… Ну, вот, наверно, каждый сможет по телевизору смотреть только те фильмы, какие захочет. Есть такая штука, видеомагнитофон называется. Какую хочешь кассету ставишь и смотришь. А потом перевернул кассету, и — пожалуйста! — другой фильм… — «Господи, что я говорю, — ужаснулась Элу, — он же не видит, а я ему про фильмы».
Она вытерла слезы. Встала, подошла к окну, не отпуская руки Антошки. Все небо над городом горело красным. Это было по-своему красиво. Но все-таки хорошо, что мальчик не видит. Иногда возможность не смотреть — благо.
— Иди оденься, Антошка.
— Зачем?
— Иди-иди, потом скажу.
Мальчик покинул кухню. Элу еще немного постояла, вглядываясь в пламенеющие небеса, и тоже пошла одеваться. Через окно Антошке будет непросто выбираться, подумала она, но ничего, справимся.
Они долго блуждали окраинными улицами, прячась от патрулей. Один раз все-таки пришлось убегать. Антошка держался молодцом, ни разу не споткнулся. Рассвет они встретили уже возле леспромхоза. Быстро пересекли шоссе, выждав паузу между проходящими танковыми колоннами. Двинулись лесной дорогой в сторону заброшенного аэродрома. «Там лучше всего», — решила Элу. Мысленно она попросила прощения у родителей. Вы ведь взрослые, сказала она им. Вы справитесь, выберетесь сами. А пацана сейчас никто не вытащит, кроме меня. Даже его мама, так не вовремя (или вовремя?) забывшая ключи на работе.
Страница 5 из 6
