Ветви рябины были усыпаны огненно-оранжевыми гроздьями. До октября они так и будут украшать чахлый двор, и лишь потом, с первыми заморозками, налетят невесть откуда стаи бойких птичек с хохолками на вертлявых головках и в одночасье склюют множество так и не родившихся новых рябин. Элу всегда хотелось узнать, как же называются эти проворные пернатые, но орнитологов среди её знакомых не водилось, а тратить время на листание толстых запыленных справочников в библиотеке не хотелось. Так и остались юркие пугливые птички для Элу безымянными…
Добавить в моё избранное
18 мин, 38 сек 19669
Он может рассчитывать лишь на меня. Пусть я и глупая беспомощная девочка, но никто не сможет сделать того, что умею я. Мы выкарабкаемся. Спрячемся подальше от городов, зароемся в землю, если надо. Будем ждать. Когда-нибудь небо снова станет голубым. Мы подождем. Мы дождемся.
— Дождемся, Антошка, — весело сказала она.
— Чего?
— Да какая разница! — Элу рассмеялась. — Главное — дождаться.
Мальчик недоверчиво пожал плечом, но спорить не стал.
Они вышли к аэродрому через два часа. Длинный ряд бетонных плит убегал вдаль. Покачивалась проросшая сквозь трещины трава. Глупые стрижи беззаботно носились над отцветшими одуванчиками. Элу остановилась, села на бетон. Усадила рядом с собой мальчишку.
— В городе сейчас нельзя оставаться, Антошка, — сказала она ему. — Мы с тобой уберемся подальше, так надо.
— А мама?
Элу не ответила, на мгновение прижала пацана к себе. Распустила шнуровку на левом ботинке. Стянула его. Взяла Антошку за руки.
— Возьми мой ботинок.
— Зачем?
— Возьми, возьми, не бойся. Так тебе будет понятнее. Она направила его руки в нужную сторону. Он сжал рубчатую подошву.
— Подними!
— Зачем?
— Поднимай!
Мальчик послушался. Потянул ботинок вверх. Растерянно поморщился, потянул сильнее, оторвал от бетона.
— Понял?
Антошка отрицательно покачал головой.
— Каждый — по восемь килограммов. Каждый ботинок,
— Зачем? — полушепотом повторил Антон.
— Я ведь легкая, — смеясь, сказала Элу. — Я очень легкая. Мы с тобой улетим отсюда. Далеко. Так далеко, где нас никакая война не найдет.
— Так не бывает…
— Бывает. Я единственный человек в мире, почти не имеющий собственного веса, Я легче воздуха, Антошка. Родители скрывали, не хотели для меня злой судьбы лабораторной крысы.
— Я не верю! — со слезами крикнул Антон. — Ты с ума сошла. Пойдем обратно домой.
— Возьмись за меня. Держись крепко-крепко. Не отпускай. Они встали. Поверил он или нет, но обхватил ее за пояс. Прижался. Элу босой ногой подцепила второй, уже расшнурованный ботинок. Я легкая, сказала она уже себе. С натугой нажала на задник ставшего теперь ненужным ботинка. Легкая, повторила она, очень легкая…
Красное небо ринулось навстречу.
Артём Велкорд. «В двухтысячном будет тридцать».
— Дождемся, Антошка, — весело сказала она.
— Чего?
— Да какая разница! — Элу рассмеялась. — Главное — дождаться.
Мальчик недоверчиво пожал плечом, но спорить не стал.
Они вышли к аэродрому через два часа. Длинный ряд бетонных плит убегал вдаль. Покачивалась проросшая сквозь трещины трава. Глупые стрижи беззаботно носились над отцветшими одуванчиками. Элу остановилась, села на бетон. Усадила рядом с собой мальчишку.
— В городе сейчас нельзя оставаться, Антошка, — сказала она ему. — Мы с тобой уберемся подальше, так надо.
— А мама?
Элу не ответила, на мгновение прижала пацана к себе. Распустила шнуровку на левом ботинке. Стянула его. Взяла Антошку за руки.
— Возьми мой ботинок.
— Зачем?
— Возьми, возьми, не бойся. Так тебе будет понятнее. Она направила его руки в нужную сторону. Он сжал рубчатую подошву.
— Подними!
— Зачем?
— Поднимай!
Мальчик послушался. Потянул ботинок вверх. Растерянно поморщился, потянул сильнее, оторвал от бетона.
— Понял?
Антошка отрицательно покачал головой.
— Каждый — по восемь килограммов. Каждый ботинок,
— Зачем? — полушепотом повторил Антон.
— Я ведь легкая, — смеясь, сказала Элу. — Я очень легкая. Мы с тобой улетим отсюда. Далеко. Так далеко, где нас никакая война не найдет.
— Так не бывает…
— Бывает. Я единственный человек в мире, почти не имеющий собственного веса, Я легче воздуха, Антошка. Родители скрывали, не хотели для меня злой судьбы лабораторной крысы.
— Я не верю! — со слезами крикнул Антон. — Ты с ума сошла. Пойдем обратно домой.
— Возьмись за меня. Держись крепко-крепко. Не отпускай. Они встали. Поверил он или нет, но обхватил ее за пояс. Прижался. Элу босой ногой подцепила второй, уже расшнурованный ботинок. Я легкая, сказала она уже себе. С натугой нажала на задник ставшего теперь ненужным ботинка. Легкая, повторила она, очень легкая…
Красное небо ринулось навстречу.
Артём Велкорд. «В двухтысячном будет тридцать».
Страница 6 из 6
