Зовут меня Оскар Венсан. Я не женат. Владею небольшой книжной лавкой на Монпарнасе. Недавно мне исполнилось пятьдесят. Я воевал, как и все вокруг, и считаю, что на человеческую жизнь одной войны хватит с лихвой.
Добавить в моё избранное
55 мин, 7 сек 13572
Спорить не приходилось. Силы были неравны, и мне пришлось смириться, хотя воспоминание о несчастном Амуне разрывало мне сердце.
— Скажи хотя бы, — попросил я перголийца, — когда именно сюда нагрянут твои молодцы.
— Да вот и они, — отвечал доктор Джинг-Джонг.
Целый ливень падающих звёзд пронзил потолок кабаре. Передо мной возникли пятьдесят лысеньких, затянутых в чёрное перголийцев. Они заполнили весь зал. Кому не хватило стульев, уселись прямо на стойку бара.
— Вот они и здесь, — повторил Джинг-Джонг. — Опасаясь, что ты задумаешь улизнуть, я выбрал для прибытия сегодняшний день. Теперь закажи выпивку на всех.
Положение моё было незавидным. После ночных возлияний мой кошелёк порядком опустел. А, всё едино, — решил я и заказал на всю компанию шампанского. Бармен, бесстрастно взиравший на неожиданных посетителей, с готовностью выстроил ряд бокалов. Джинг-Джонг схватил бутылку, одним махом опорожнил её и сразу подобрел:
— Вообще-то парень ты неплохой, парижанин. Я сохраню приятное воспоминание о тебе и о твоей стране. Однако мне пора в Бадари — я должен организовать там встречу этих солдат, а потом мне предстоит подставить свою грудь под гибельный кинжал. Прощай!
И он унёсся в предрассветное небо, оставив меня посреди толпы этих хилых солдатиков, разглядывающих меня с недобрыми ухмылками. Что делать, я не знал. Бармен, слюнявя карандаш, старательно выписывал счёт. Я допил бокал и вверил себя воле провидения. Но тут вновь засверкали вспышки падающих звёзд. Понимая, что сейчас произойдёт нечто неописуемое, я закрыл лицо руками.
Приоткрыв глаза, я увидел перед собой пятьдесят бадарийцев, пятьдесят златокожих, сияющих красавцев-гигантов, выстроившихся перед входом в заведение. Передо мной, нахмурив брови, воинственно выставив нос, стоял до ушей закутанный в радужное одеяние их предводитель — Амун-Ка-Зайлат.
— Не страшись, — сказал он мне. — Мудрость бадарийская не дремлет. Час битвы пробил.
— А я думал, ты умер, — простонал я.
— Я и умер. Джинг-Джонг, вижу, успел тебе рассказать. Но вот чего ты не знаешь: спустя несколько мгновений после того, как этот мерзавец изловчился и разнёс мне череп вдребезги, одному из моих учеников пришла в голову блестящая идея. Он вложил в мою ещё тёплую руку машину времени, предварительно включив автоматическое устройство для пуска и остановки в нужный момент. Машина была настроена на весьма краткое путешествие в прошлое. Этот эксперимент прошёл успешно, и я, здоровый и невредимый, очутился в Бадари за две недели до того. Четырнадцати дней мне хватило, чтобы всё подготовить. Догадавшись, что авангард перголийцев остановится на привал в твоём веке, я собрал отряд вооружённых бадарийцев и поспешил сюда, чтобы встретиться с врагами. Сейчас в твоей эпохе закипит кровавый бой.
Тут я наконец сообразил, к чему идёт дело. Отчаяние придало мне силы, и я отважно выступил на защиту своего века.
— О неукротимый бадариец, — воскликнул я, — ты, кого и сама смерть не в силах остановить, скажи, так ли уж необходимо, чтобы смертельная битва разгорелась именно здесь и именно у нас как раз в тот момент, когда мы в кои-то веки обрели мир и встали на путь, ведущий к совершенству? Не сам ли ты говорил ранее, что время наше и края наши приятны тебе, а ведь ты даже не успел прикоснуться к нашей мудрости! Позволь, я в кратких словах поведаю тебе о ней, и тогда, может статься, ты откажешься от своего зловещего замысла.
У нас нынче век науки, время великих достижений. В области знания, называемой физикой, мы, например, недавно доказали, что вся система законов природы, ранее считавшаяся незыблемой, на самом деле неверна; более того, доказано, что на самом деле никаких законов нет и не было, а природа в своём развитии подчиняется одной лишь случайности. Создавать вещество мы пока не умеем, зато не так давно научились блестяще уничтожать его.
В так называемой математике мы сумели дать определение неопределимого, основанное именно на его неопределимости, а это не так-то просто.
В области, называемой моралью, после долгих дискуссий мы пришли к выводу, что действия, связанные с продолжением рода, сами по себе не аморальны и не подлежат суровому осуждению. Из одного этого ты мог бы понять, что отвага наша не уступает нашей мудрости. Более того, развивая так называемую логику, мы вначале яростно утверждали, что добро — это добро, а позднее с тем же рвением принялись доказывать, что добро — это зло. И если где-нибудь, на земле или на небесах, существует какая-либо иная точка зрения, — будь спокоен, Амун-Ка-Зайлат, она от нас не уйдёт, мы рассмотрим и её.
Но, вероятно, наиболее выдающихся успехов достигли мы в области, известной как метафизика. Здесь установлено, что понятия бога и сущего равно необоснованны. Позже, опираясь на этот постулат, мы принялись возводить всевозможные системы воззрений, включающие в себя эти понятия.
— Скажи хотя бы, — попросил я перголийца, — когда именно сюда нагрянут твои молодцы.
— Да вот и они, — отвечал доктор Джинг-Джонг.
Целый ливень падающих звёзд пронзил потолок кабаре. Передо мной возникли пятьдесят лысеньких, затянутых в чёрное перголийцев. Они заполнили весь зал. Кому не хватило стульев, уселись прямо на стойку бара.
— Вот они и здесь, — повторил Джинг-Джонг. — Опасаясь, что ты задумаешь улизнуть, я выбрал для прибытия сегодняшний день. Теперь закажи выпивку на всех.
Положение моё было незавидным. После ночных возлияний мой кошелёк порядком опустел. А, всё едино, — решил я и заказал на всю компанию шампанского. Бармен, бесстрастно взиравший на неожиданных посетителей, с готовностью выстроил ряд бокалов. Джинг-Джонг схватил бутылку, одним махом опорожнил её и сразу подобрел:
— Вообще-то парень ты неплохой, парижанин. Я сохраню приятное воспоминание о тебе и о твоей стране. Однако мне пора в Бадари — я должен организовать там встречу этих солдат, а потом мне предстоит подставить свою грудь под гибельный кинжал. Прощай!
И он унёсся в предрассветное небо, оставив меня посреди толпы этих хилых солдатиков, разглядывающих меня с недобрыми ухмылками. Что делать, я не знал. Бармен, слюнявя карандаш, старательно выписывал счёт. Я допил бокал и вверил себя воле провидения. Но тут вновь засверкали вспышки падающих звёзд. Понимая, что сейчас произойдёт нечто неописуемое, я закрыл лицо руками.
Приоткрыв глаза, я увидел перед собой пятьдесят бадарийцев, пятьдесят златокожих, сияющих красавцев-гигантов, выстроившихся перед входом в заведение. Передо мной, нахмурив брови, воинственно выставив нос, стоял до ушей закутанный в радужное одеяние их предводитель — Амун-Ка-Зайлат.
— Не страшись, — сказал он мне. — Мудрость бадарийская не дремлет. Час битвы пробил.
— А я думал, ты умер, — простонал я.
— Я и умер. Джинг-Джонг, вижу, успел тебе рассказать. Но вот чего ты не знаешь: спустя несколько мгновений после того, как этот мерзавец изловчился и разнёс мне череп вдребезги, одному из моих учеников пришла в голову блестящая идея. Он вложил в мою ещё тёплую руку машину времени, предварительно включив автоматическое устройство для пуска и остановки в нужный момент. Машина была настроена на весьма краткое путешествие в прошлое. Этот эксперимент прошёл успешно, и я, здоровый и невредимый, очутился в Бадари за две недели до того. Четырнадцати дней мне хватило, чтобы всё подготовить. Догадавшись, что авангард перголийцев остановится на привал в твоём веке, я собрал отряд вооружённых бадарийцев и поспешил сюда, чтобы встретиться с врагами. Сейчас в твоей эпохе закипит кровавый бой.
Тут я наконец сообразил, к чему идёт дело. Отчаяние придало мне силы, и я отважно выступил на защиту своего века.
— О неукротимый бадариец, — воскликнул я, — ты, кого и сама смерть не в силах остановить, скажи, так ли уж необходимо, чтобы смертельная битва разгорелась именно здесь и именно у нас как раз в тот момент, когда мы в кои-то веки обрели мир и встали на путь, ведущий к совершенству? Не сам ли ты говорил ранее, что время наше и края наши приятны тебе, а ведь ты даже не успел прикоснуться к нашей мудрости! Позволь, я в кратких словах поведаю тебе о ней, и тогда, может статься, ты откажешься от своего зловещего замысла.
У нас нынче век науки, время великих достижений. В области знания, называемой физикой, мы, например, недавно доказали, что вся система законов природы, ранее считавшаяся незыблемой, на самом деле неверна; более того, доказано, что на самом деле никаких законов нет и не было, а природа в своём развитии подчиняется одной лишь случайности. Создавать вещество мы пока не умеем, зато не так давно научились блестяще уничтожать его.
В так называемой математике мы сумели дать определение неопределимого, основанное именно на его неопределимости, а это не так-то просто.
В области, называемой моралью, после долгих дискуссий мы пришли к выводу, что действия, связанные с продолжением рода, сами по себе не аморальны и не подлежат суровому осуждению. Из одного этого ты мог бы понять, что отвага наша не уступает нашей мудрости. Более того, развивая так называемую логику, мы вначале яростно утверждали, что добро — это добро, а позднее с тем же рвением принялись доказывать, что добро — это зло. И если где-нибудь, на земле или на небесах, существует какая-либо иная точка зрения, — будь спокоен, Амун-Ка-Зайлат, она от нас не уйдёт, мы рассмотрим и её.
Но, вероятно, наиболее выдающихся успехов достигли мы в области, известной как метафизика. Здесь установлено, что понятия бога и сущего равно необоснованны. Позже, опираясь на этот постулат, мы принялись возводить всевозможные системы воззрений, включающие в себя эти понятия.
Страница 13 из 15
