… Я узнал наконец, куда я зашел. Этот луг славится в наших околотках под названием Брежнин луг. Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней, за охотников. Это просто были ответственные работники, которые стерегли табун Идеалов — коней вроде Пегасов, только красного цвета, в золотистых цитатах…
Добавить в моё избранное
9 мин, 13 сек 9479
Вы ведь знаете Гаврилова? А знаете ли, отчего он такой невеселый? Пошел он раз, Тятин говорил, в лес по орехи, да и заблудился; зашел, бог знает куды зашел. Уж он ходил, братцы мои, орехи собирал, а сам думал: как бы ему отрасль свою, стало быть, в передовые вывести? И глядит, а перед ним на ветке Зарубежная Фирма сидит, качается и его к себе зовет, а сама смеется: «Гаврилов, давай совместное предприятие устроим! Все у нас ладом пойдет, только поднапрячься как следует, да мозгами раскинуть, да шевелиться не за страх, а за совесть!» Уж Гаврилов было авторучку вынул — контракт подписать, да, знать, опамятовался и шепчет:«Госзаказ! Объективные трудности! Безрыночная экономика! Не могу поступаться принципами. Она ж, нечисть иноземная, работать заставит, как у них!» Тут Фирма, братцы мои, пропала, а Гаврилову тотчас и понятственно стало, как ему из лесу выйти. А только с тех пор он все невеселый ходит.
— А знать, он ей понравился, что позвала его.
— Да, понравился! — подхватил Илюша. — Как же! Звериный свой оскал она ему показать хотела!
Все смолкли.
— С нами Краткий Курс! — шепнул Илья:
— Эх вы, вороны! — крикнул Павел. — Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, омары сварились!
— А слыхали вы, ребята, — начал Илюша, — что намеднись у нас, на Варнавицах, приключилось? Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только у нас там Ян Карлович похоронен, из латышских стрелков. Могила чуть видна, так, бугорочек… Вот на днях зовет Приказчиков Ермилова и говорит: «Езжай-ка ты, Ермилов, в город, да привези мне с базы коньячку самолучшего!» Вот поехал Ермилов за коньячком, да задержался в городе, ну а едет назад он уж хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот едет Ермилов и видит: на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермилов:«Сам возьму его, на шашлык сгодится», — да и взял его на руки. Сел в машину и поехал опять, а в машине-то мотор перебои дает, карбюратор заедает, «дворники» сами собой включились… Смотрит Ермилов на барашка, и барашек ему в глаза прямо так и глядит. Жутко ему стало, Ермилову-то, стал он барашка по шерсти гладить, говорит:«Верю в идеалы, верю, стараюсь для светлого завтра, стараюсь!» А баран-то вдруг как оскалит зубы да ему тоже:«Бре-ешешь, стерва, бре-ешешь!»
— А точно, я слышал, это место у вас нечистое, — заговорил Федя.
— Варнавицы? Еще бы! Еще какое нечистое! Там не раз, говорят, Хозяина видели, старого барина! Ходит, говорят, во френче, трубку покуривает и все это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз Нина-то повстречала: «Что, мол, батюшка Осип Виссарионыч, изволишь искать на земле?» — «Разрыв-траву, — говорит, — ищу». — «А на что тебе, батюшка генералиссимус, разрыв-трава?» — «Давит, — говорит, — могила, давит, Ниночка: вон хочется, вон»…
— Вишь какой! — заметил Федя. — Мало, знать, пожил.
— Экое дело! — промолвил Костя. — Я думал, покойников можно только в родительскую субботу видеть.
— В родительскую субботу ты можешь и живого увидеть, — подхватил Илюша. — Кого, то есть, в этом году снимать будут. Стоит только ночью сесть на крыльцо исполкомовское да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя, по дороге, кому в этом году сняту быть. Вот у нас в прошлом году Улитина на крыльцо ходила.
— Ну и видела она кого-нибудь? — с любопытством спросил Костя.
— Перво-наперво она сидела долго-долго, никого не видела и не слыхала. Вдруг слышит — как бы сирена вдали взвыла. Смотрит — Ивашка Федосеев идет…
— Тот, что сняли весной? — перебил Федя. — С возбуждением дела?
— Тот самый. Идет и головушки не подымет. Ну а потом смотрит — женщина идет. Она вглядывается, вглядывается, — ах ты, господи! — сама идет по дороге, сама Улитина:
— Ну что ж, ведь ее еще не сняли?
— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: на чем кресло держится…
Все опять притихли.
— А у нас такие слухи ходили, что, мол, прокуроры по земле побегут, законы соблюдать заставят, распределители закроют, самолеты полетят с опергруппами, а то и самого Мишку увидят.
— Какого это Мишку? — спросил Костя.
— А ты не знаешь? — с жаром подхватил Илюша. — Ну, брат, откентелева же ты, что Мишки не знаешь? Сидни вас в исполкоме сидят, вот уж точно сидни. Мишка — это будет такой человек удивительный, который придет, и ничего ему сделать нельзя будет. Захотят ему, например, глаза отвести, выдут на него с липовыми отчетами и повышенными обязательствами, в свете и в ответ на происки единогласно принятыми, а он вот так глянет — и сразу поймет, что глаза ему отводят. Ну и будет он ходить по селам и городам и все переделывать, ну а сделать ему нельзя будет ничего. Уж такой он будет удивительный лукавый человек.
— Ну да, — продолжал Павел своим неторопливым голосом. — Такой. Вот его-то и ждали у нас. Крикнул кто-то: «Ой, Мишка едет! Ой, Мишка едет!» — да кто куды!
— А знать, он ей понравился, что позвала его.
— Да, понравился! — подхватил Илюша. — Как же! Звериный свой оскал она ему показать хотела!
Все смолкли.
— С нами Краткий Курс! — шепнул Илья:
— Эх вы, вороны! — крикнул Павел. — Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, омары сварились!
— А слыхали вы, ребята, — начал Илюша, — что намеднись у нас, на Варнавицах, приключилось? Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только у нас там Ян Карлович похоронен, из латышских стрелков. Могила чуть видна, так, бугорочек… Вот на днях зовет Приказчиков Ермилова и говорит: «Езжай-ка ты, Ермилов, в город, да привези мне с базы коньячку самолучшего!» Вот поехал Ермилов за коньячком, да задержался в городе, ну а едет назад он уж хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот едет Ермилов и видит: на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермилов:«Сам возьму его, на шашлык сгодится», — да и взял его на руки. Сел в машину и поехал опять, а в машине-то мотор перебои дает, карбюратор заедает, «дворники» сами собой включились… Смотрит Ермилов на барашка, и барашек ему в глаза прямо так и глядит. Жутко ему стало, Ермилову-то, стал он барашка по шерсти гладить, говорит:«Верю в идеалы, верю, стараюсь для светлого завтра, стараюсь!» А баран-то вдруг как оскалит зубы да ему тоже:«Бре-ешешь, стерва, бре-ешешь!»
— А точно, я слышал, это место у вас нечистое, — заговорил Федя.
— Варнавицы? Еще бы! Еще какое нечистое! Там не раз, говорят, Хозяина видели, старого барина! Ходит, говорят, во френче, трубку покуривает и все это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз Нина-то повстречала: «Что, мол, батюшка Осип Виссарионыч, изволишь искать на земле?» — «Разрыв-траву, — говорит, — ищу». — «А на что тебе, батюшка генералиссимус, разрыв-трава?» — «Давит, — говорит, — могила, давит, Ниночка: вон хочется, вон»…
— Вишь какой! — заметил Федя. — Мало, знать, пожил.
— Экое дело! — промолвил Костя. — Я думал, покойников можно только в родительскую субботу видеть.
— В родительскую субботу ты можешь и живого увидеть, — подхватил Илюша. — Кого, то есть, в этом году снимать будут. Стоит только ночью сесть на крыльцо исполкомовское да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя, по дороге, кому в этом году сняту быть. Вот у нас в прошлом году Улитина на крыльцо ходила.
— Ну и видела она кого-нибудь? — с любопытством спросил Костя.
— Перво-наперво она сидела долго-долго, никого не видела и не слыхала. Вдруг слышит — как бы сирена вдали взвыла. Смотрит — Ивашка Федосеев идет…
— Тот, что сняли весной? — перебил Федя. — С возбуждением дела?
— Тот самый. Идет и головушки не подымет. Ну а потом смотрит — женщина идет. Она вглядывается, вглядывается, — ах ты, господи! — сама идет по дороге, сама Улитина:
— Ну что ж, ведь ее еще не сняли?
— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: на чем кресло держится…
Все опять притихли.
— А у нас такие слухи ходили, что, мол, прокуроры по земле побегут, законы соблюдать заставят, распределители закроют, самолеты полетят с опергруппами, а то и самого Мишку увидят.
— Какого это Мишку? — спросил Костя.
— А ты не знаешь? — с жаром подхватил Илюша. — Ну, брат, откентелева же ты, что Мишки не знаешь? Сидни вас в исполкоме сидят, вот уж точно сидни. Мишка — это будет такой человек удивительный, который придет, и ничего ему сделать нельзя будет. Захотят ему, например, глаза отвести, выдут на него с липовыми отчетами и повышенными обязательствами, в свете и в ответ на происки единогласно принятыми, а он вот так глянет — и сразу поймет, что глаза ему отводят. Ну и будет он ходить по селам и городам и все переделывать, ну а сделать ему нельзя будет ничего. Уж такой он будет удивительный лукавый человек.
— Ну да, — продолжал Павел своим неторопливым голосом. — Такой. Вот его-то и ждали у нас. Крикнул кто-то: «Ой, Мишка едет! Ой, Мишка едет!» — да кто куды!
Страница 2 из 3
