Дева

Пылились по углам пыточные инструменты времён опричнины, дыба, смастерённая дядькой, и главная потеха паноптикума — купленный за баснословные деньги монгол.

В детстве Федя ужасно боялся этой металлической статуи. Плоская усатая физиономия напоминала ему унтер-офицера, повесившего отца.

Федя плеснул на тряпку подсолнечного масла.

— Что, будем тебя щекотать?

Монгол ожил так внезапно, что переполошились тени уродцев и императоров. Поднял голову в азиатском тюрбане. Заработали шестерёнки.

 Мальчик быстро пришёл в себя: чай, не восемь лет. Захихикал и стукнул носком по статуе.

— Хорош дурачиться, Пашка.

Внизу распахнулась секретная дверца, за ней маскировалась ниша, достаточно просторная, чтобы вместить карлика Пашку.

Ниша пустовала.

Монгол двигался без посторонней помощи.

Федя попятился. Холодные зрачки статуи ввинчивались в его мозг.

— Открой, — проскрежетал голос, не похожий на тот, которым развлекал посетителей Пашка. — Открой клетку. Открой клетку. Открой клетку.

Федя выбежал из паноптикума, дрожа. И во сне он убегал от исполина-монгола.

— Открой, открой, открой…

Ночью по городским трактирам было зарезано шестьдесят человек. Тринадцать застрелены на дуэлях. В Немецкой слободе купец задушил любовницу и пятерых её детей, а полицейскому Никите Андрееву приснилась почившая в Бозе супруга.

— Слушай внимательно, — сказала она. — Мальца не трогай, пущай делает, что должен. Понял меня, пёс?

— Понял, любушка! — заверил Никита Андреев. Он приходился племянником Василию Андрееву, что убил архиепископа Амвросия.

Рычала, не сводя с шатра глаз, тигрица Саломея…

— Бублики! Калачи! Пироги! С печенью, с повидлом, с капустой!

Ярко светило солнышко с небес, где, по словам дядьки, отродясь не было рая. Переливался лёд Неглинной. Музыканты тешили гостей гуслями, гудками, сурьями, накрами, ленками, шарманками. Путались под ногами карлики в мерзких харях, свистели и улюлюкали.

— За холмами за лесами Бонапарте с плясунами!

Охочих до зрелищ собралось под три сотни, и народ прибывал. Собольи, бобровые, овчинные воротники, золотые украшения красавиц, французский парфюм…

Федя зорко следил, искал, а что — Бог весть. Как червячка в яблоке высматривал. Беспокойство нарастало. Он чувствовал: грядёт плохое, неминуемое. И Саломея чувствовала, гарцевала в клетке.

— Куда прёшь, дрянь?! — чиновник пнул рядского повара, и гороховый кисель пролился на снег. А в воздухе пролилась предгрозовая атмосфера. Две торговки тягались за волосы, вереща. Детвора смела с лавки глазированные орешки.

Повсеместно вспыхивали стычки.

Федя петлял по набережной, сторонясь членов труппы. Косился на балкончик зазывалы — рано утром рекомендор до хрипа спорил с Ханом, а после пропал. Только мочальная борода и осталась.

Вышли из паноптикума заплаканные молодки: спрашивали у монгола про суженого, а он напророчил им трупных мух да могилу.

— Язык говяжий, рубцы, осётр!

— Леденцы по копейке!

Под арками моста билетные проститутки обслуживали клиентов, чего не было вчера. За «чистым» людом повалил«чёрный», наклюкавшиеся загодя оборванцы, цыгане, юродивые…

Звонкие шлепки сопровождало восторженное оханье. На ограждённой арене «сам на сам» дрались взмыленные бойцы. Яростнее, отчаяннее, чем обычно. Кулаки вминались в носы, в рёбра, калечили соперников. Языческим стрёкотом подстёгивали драчунов бубны. Кучерявый боец сдавался. Его нижняя губа болталась, надорванная. Красные капли оросили очаровательную брюнетку с завитками-барашками. Она облизалась хищно и похотливо.

Федя отвернулся, преисполненный отвращением.

— Эй, ты! — крикнул ему толстяк в кивере. Над козырьком сверкал двуглавый орёл.

— Покличь-ка мне главного.

— Сию минуту.

Хан уже шагал к ним по льду. Одежды на нём были белее снега.

— Чем могу быть полезен, господин инспектор?

— Соблаговолите немедленно перенести шатёр на берег, во избежание несчастных случаев. И потрудитесь пояснить характер анонсированного чуда.

— О, — елейно промурлыкал Хан. — Воля ваша. Пойдёмте.

Толстяк, сморкаясь, потопал за Ханом к шатру. Опустился цветастый полог. Четверть часа созерцал Федя с набережной, но инспектор так и не вышел.

Победитель безжалостно мутузил противника, под насмешливый гогот он оторвал его губу, с корнем, с лохмотьями и клочком подбородка. Швырнул сувенир гурьбе. Брюнетка подобрала кровоточащий лепесток и кокетливо вставила в причёску. Струйка потекла по её надушенному виску.

За улыбками скрывались личины безумцев.

Разогретые «брыкаловкой» гимназисты избивали тростью полумёртвого цыганёнка. Порхали полуголые барышни в одних кунавинских шалях. Затвердевшие от морозца соски были разукрашены помадой.