Дева

Вон, до сих пор топорщатся руины и стелются пустыри.

Мальчик понукал соловую лошадку. Дядька покачивался рядом, изредка подсказывал маршрут.

Чем дальше ехали они, тем извилистее становились улочки. Дома непомерно разрослись пристройками и сараями, уводили в опасные тупики мрачные переулки. Дорога шла зигзагами. На выселках царила своя мода: вместо европейских платьев — кацавейки и шушуны, криво надетые картузы. Не люди, а призраки в клубящемся тумане нечистот. За поворотом громоздились мясные лавки, целая мясная слободка, и зловоние разносилось с задворок. Гнили кровавые лужи, алые проталины. Лавки не расщедривались покупать ледники, а у здешнего люда нюх был притуплен.

До Камер-Коллежского вала рукой подать, скоро кончится город.

— Эй, — нарушил тишину дядька, — ты, это… тебе со мной хорошо жилось?

Вопрос смутил мальчика. Его ли это отчим спрашивает?

— Недурно, — пробормотал Федя.

— Бате скажешь, что я тебя не обижал?

— Скажу…

«Караул!» — завопили из закоулка.

Федя поторопил лошадку. Навстречу теперь попадались обозы золотарей, смердящие цистерны. Фонарные столбы, четырёхгранные, полосатые, торчали в семидесяти саженях друг от друга. В ящиках коптились жестяные, на конопляном масле, лампочки с нитяными фитилями. Света едва хватало, чтобы озарить тротуар, дорога же покоилась во тьме.

Мелькнула под фонарём заляпанная кляксами фигура. Женщина, ухмыляющаяся нагло и откровенно. Чернота мгновенье спустя пожрала её.

Непотребная девка? — подумал Федя. — Почему она в исподнем?

Телега въехала на окраинную улицу, за которой шуршал зазубренными кронами лес. Застыла у неказистой хаты.

— Какого вам лешего? — рявкнули из-за частокола.

— Пречистой молимся, — сказал дядька.

— Ну, раз Пречистой…

Калитку отворил мужик в портках и казачьем полукафтане. Огляделся по-воровски.

— Ты, старшой, заходь. А малец нехай проветрится.

— Жди, — сказал дядька и скрылся за частоколом.

Федя поёжился. В черепе ворочались тяжёлыми ядрами мысли. А если «казак» зарежет дядьку и придёт за ним? Явно же, живодёр. Эх, ножик бы с собой взял…

Мальчик обернулся к лесу и обомлел. Сердце заметалось, как Саломея по клетке.

На пригорке стоял худющий волк. Рёбра его вздымались, луна серебрила шерсть. Из пасти свисал багровый язык, и вырывались облачка пара. Глаза-лампадки буравили человека.

Федя отпрянул, калитка боднула его в бок.

Дядька катил по дорожке пузатый бочонок.

— Ну, что зеваешь? Подсоби.

Федя взглянул на пригорок. Волка не было.

Померещилось…

Загружая телегу, мальчик чуть не упустил один из трёх бочонков и зажмурился, чуя порку.

— Не боись, — сказал новый дядька. — Больше не ударю.

— Что в них? — осмелился спросить Федя.

— Порох.

— Для фейерверка?

Год назад цыган Маринш устраивал огненные забавы, не хуже, чем у Шереметьева. Использовал серу, порох, берёзовую стружку для шума и легковоспламеняющийся плывун. Опять хотят огня в программу?

Дядька промолчал, но на душе у мальчика посветлело. Делов-то<em> — </em>фейерверк.

А, подъезжая к «Трубе» — москвичи восемнадцатого века звали«Трубу» «Волчьей долиной», — дядька сказал странное:

— Ты, как её увидишь, поймёшь. Я тоже не поверил Хану сразу.

— Кого — её?

— Завтра узнаешь.

Отчим, Маринш и Старый Прокоп, чья кожа была испещрена дикарскими татуировками, тащили бочки к реке. Балаганщики бродили среди шарабанов и тарантасов. Карлики-Шалабеевы сгрудились на берегу. Кланялись, то ли шатру, то ли лунному блину. В шатре горели свечи.

Саломея не притронулась к мясу. Схоронилась, притихла. В темноте сияли полумесяцы глазищ.

Федя вымел двор. Навестил Ложкиных. В вагончике их не было. Запропастилась и колыбель дочурки. Мерцали на столе клинки, бронзовые рукояти плетей, подсвечники для жонглирования. Мальчик сунул за пояс нож с узким лезвием, выскочил из вагончика. Возле оптического райка столкнулся со Старым Прокопом. Тот таращился на Федю двумя парами глаз, одной настоящей, другой — выколотой чернилами на лбу. Лобные глаза смотрели с подозрением. Настоящие были блёклыми, точно подёрнутыми смальцем.

— На-ка, — Прокоп вручил Феде связку ключей. — Отполируй монгола. А потом спать ложись. Завтра день особенный…

В паноптикуме, как в морге, пахло карболкой. Мальчик зажёг сальные огарки. Захрустели опилки под подошвами. Зашевелились восковые цари. Желтоватые пергаментные лица, такое лицо было у папы, когда гроб везли на бедное Миусское кладбище.

Федя скрутил кукиш великану Петру.

Банки с заспиртованными диковинками бросали на стены уродливые тени. Младенец-циклоп, единорог, дитя-без-костей.