Жуки

Теплишина поёрзала на стуле.

— А что вы изумляетесь? — мягко спросил директор. — Дети с каждым поколением агрессивнее. Социальные сети, стрелялки кровавые. У нас с вами «Зарница» была, а мой остолоп в«Мортел Кобат» шпилится, слыхали? Там не только ноги отрубают, там позвоночник заживо из противника выковыривают, клянусь. Что они делают в Интернете сутками напролёт? Убийствами любуются, дорогая моя. А сюда приходят не учиться, а покемотов своих ловить…

— При чём здесь Интернет? — захлопала ресницами Теплишина, — У Мити электричества нет. Он же просит нас о чём-то, он…

— Просит? — нахмурился Дмитрий Елисеевич, — Где? Я не вижу никаких просьб. Я вижу бредовую фразу, строчку из песни, может. Песни-то у них тоже, рэп, понимаете ли…

— А вдруг вы не правы?

— Вдруг я не прав и мама Жука намеревается ампутировать своему сыну конечности?

Директор закатил к потолку глаза.

— Жуки — они, того, с приветом. Как-то видел старуху их. Страшная, как чёрт. Покупала батарейки — штук сто. Одичали они на свалке, да. Но отрубить ноги! Увольте, Анастасия Павловна.

— И мы никак не отреагируем на это?

Теплишина стиснула кулаки.

— А будь это не Жук? Кто-то из нормальной семьи?

Директор досадливо поморщился. Разговор ему надоел.

— Дорогая моя, — он ткнул пальцем в записку, — поверьте мне, это их новая забава. Или чертёнок вас разыгрывает. Или…

Учительница сгребла листик, сунула в сумочку.

— До свидания, Дмитрий Елисеевич.

— И вы берегите себя.

В приёмной секретарша болтала с молодой англичанкой. «Лярва бездетная», — услышала Настя. Секретарша замолчала на полуслове и одарила Теплишину медовой улыбкой.

Костя Саткевич отирался в Настином дворе. Завидев учительницу, посеменил к ней, щеря пеньки резцов. Чумазый и юркий, он числился в шестом «А», но большую часть времени торчал у заболоченной реки за вокзалом. Удил краснопёрку, продавал на рынке.

— А я вас жду, — сказал Костя и отдал учительнице раздутый пакет с двухлитровой банкой внутри. — Как договаривались.

Теплишина смущённо посмотрела на соседок возле подъезда, вынула кошелёк. Двадцать рублей растворились в карманах заштопанного комбинезона.

— Вы их солите, что ли? — полюбопытствовал Саткевич.

— До понедельника, Костя, — осекла она расспросы.

В пакете, в банке, что-то лениво шевельнулось.

Дома царил привычный кавардак. Мама снова убирала квартиру. Скомкала ковровую дорожку, отдраила пол грязной тряпкой. Сидела на диване, подбоченившись, и всклоченные волосы нежной паутинкой липли к черепу. Зинаиде Григорьевне шёл восемьдесят шестой год.

— А где Филипп? — повертелась старушка. — Где мой внук?

— Филипп — сын Иры, — терпеливо сказала Настя. — Пойдём кушать, мам.

У Насти было четыре сестры, но вопрос, с кем Зинаида Григорьевна доживёт свой век, решился со счётом четыре-один в пользу младшей. Не завела мужа и детей — возись с мамой.

Они ели гречневый суп на кухне. Зинаида Григорьевна периодически предупреждала дочь:

— Не спеши. Костями подавишься.

— Это не уха, мама, — отрешённо возражала Настя.

— Рыба — вещь опасная. И не ерепенься.

— Я умею есть. Мне сорок три года.

— В сорок три я тебя родила.

— Я в курсе.

Теплишина выглянула в окно на резвящихся детишек.

— Мам, а ты помнишь семью Жуков?

Зинаида Григорьевна порой забывала, что оправляться нужно в унитаз. Но внезапно она выпрямилась и сказала:

— А как же! И Золушку хорошо помню.

— Золушку? — с сомнением повторила Настя.

— Старуху их. Жива ещё, поди. Имечко-то какое, а? Зо-луш-ка. Сказка есть такая, я тебе её в детстве читала.

— А давно они тут живут?

— Да всегда жили.

— За сортировочной станцией?

— Э нет. Сортировочную в пятьдесят втором построили. А раньше там лес начинался. Густой лес, ягодный. Они в лесе жили. Северин Жук с сестрой. Родители Золушки.

— Ого, — Настя придвинулась к матери. Когда мама в последний раз говорила так внятно? — С родной сестрой?

Тусклые глаза Зинаиды Григорьевны заблестели.

— С близняшкой, во как. И в грехе страшном Золушку зачали. Северин лихой человек был, он на вечёрки приходил и ссорился с соседями нарочно, а кто с ним дрался, тот исчезал. И сам он исчез. Немцы напали, Северина пришли в армию забирать, глядят: нет его. Яма под хибарой выкопана, бездонная. Поаукали и плюнули.

— Я их мальчика учу, — сказала Настя. — Он записку оставил. Мол, мать его покалечить хочет. Шутит, наверное.

— Жуки не шутят, — заявила старушка, — Стало быть, покалечит, непременно покалечит. Они же плодятся, как зайцы, а жучат своих куда девают? То-то же.

Старуха вытерла салфеткой беззубый рот.