Как и всякий человек, долго проживший в посёлке, Настя Теплишина, конечно, слышала о Жуках. И о том, что с ними лучше не связываться. Изредка встречала кого-то из многочисленного Жучиного семейства — угрюмых мужчин с такими смуглыми физиономиями, будто они тёрли о наждак щетины зелёные орехи. Видела она и их матушку, горбатую старуху, которую вёл под локоть двухметровый детина. Жуков предпочитали не замечать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 57 сек 11955
— Где Филипп? — спросила она.
В спальне Теплишина разделась догола и достала из пакета, из двухлитровой банки упитанную серую жабу. Пупырчатое тело набухало и съёживалось, холодное, скользкое. Возникла неуместная мысль, что в христианстве жаба фигурирует как одна из персонификаций дьявола. Дракон, зверь и лжепророк выблевали трёх духов, подобных трём жабам…
Существо недовольно квакнуло. Настя провела осклизлым комком по животу, по затвердевшим соскам, между грудями. Губы шептали неразборчивые слова, быстрее и быстрее, пот капал с ресниц. Пальцы сжались капканом, хрустнули косточки, глазки жабы вылезли из орбит, выплеснулась кровь и воняющие тиной внутренности. Жижа обрызгала Настю, а потом к крови, кишкам и поту добавились её слёзы.
*
В небе не было ни облачка, и птицы щебетали, порхая над малинником. Струилась мелкая речушка, но спуститься к воде мешала осока, пищащий комарами камыш и мусор. Замшелые фермы пестрели руганью и номерами телефонов легкодоступных дам. Под ними покрышки и фанера образовали дамбу.
Май выдался знойным. Часы показывали восемнадцать ноль-ноль, но жара не спадала. Тёплый ветер ласкал лодыжки, теребил подол платья. Шуршала щебёнка. Сумочка норовила выпасть из взопревшей ладони. Настя миновала мост — границу, отделяющую город от прилежащих ничейных территорий. Бурьян, укутавший рельсы, вынудил сойти с путей на обочину. Пять минут ходьбы — и она застыла, ошеломлённая пейзажем.
Перед ней простирался могильник, где трупы не хоронили, а бросали под палящим солнцем, под проливными дождями и колким снегом. Мертвецами были отслужившие своё, списанные поезда.
Ржавые, осыпавшиеся деталями, разобранные до платформ. Ветер гулял в остовах кабин, в бледно-зелёных товарняках, в скособоченных, зияющих прорехами вагонах. Всюду топорщились прутья, железки, доски.
Из цементной трубы у подножья холма хлестала, пенясь, вода. Промышленные ручейки, рыжие, как скелеты поездов, змеились по жутковатому пустырю. Гнетущую тишину нарушала воронья перебранка. Птицы оккупировали стрелу подъёмного крана, гнездились на крыше заколоченной будки у недействующего переезда.
Унылая картина вгоняла в ступор.
Здесь живёт Митя? Уж лучше в лесу…
Настя окинула пристальным взором бывшую сортировочную станцию и заприметила фигуру у громоздкого ковша. Мужчина в камуфляжных штанах и вылинявшей рубашке подбирал дохлых ворон и складировал в ковш.
— Молодой человек! — Настя сошла гравийной тропкой к железнодорожному кладбищу.
Осколки пронзали подошвы сандалий. Запах тухлой рыбы въедался в поры.
Мужчина был лыс, бородат и асимметричен, как портреты Пикассо. Мутные глаза безразлично мазнули по гостье.
Тук! — полетела в ковш мёртвая птица.
— Добрый вечер. Я ищу маму Матвея Жука.
Вяло шевельнулась кустистая бровь.
— Я учительница Мити.
Лысый поднял к лицу правую руку, и Насте стоило серьёзных усилий не отпрянуть. Вместо кисти у мужчины был крюк, похожий своей спиральной формой на нагревающий элемент советских кипятильников. Такой же крюк заменял левую кисть.
— Я Митин дядя, — сказал инвалид. Слова вязли в спутанной бороде. — Идите за мной.
Настя выдавила улыбку. Как последнюю запятую зубной пасты из согнутого в три погибели тюбика.
И побрела за мужчиной параллельно локомотивным путям. Гудели высоковольтные столбы вдали. Вороны вспархивали в небо чёрным фейерверком.
С нарастающей тревогой Настя озиралась на руины депо, перевёрнутые и обугленные составы, на тонущие в лужах вагонные тележки. Клетка товарняка раскололась. С перил и лесенки шелушащегося тепловоза свисал ил.
— Вы Коля? — догадалась она. — Вы учились у меня в девяностых.
— Ага, — равнодушно сказал инвалид.
«Господи, — подумала Теплишина. — Этот парень загрыз морскую свинку».
— Что с вашими руками? — осмелилась спросить она.
— Несчастный случай.
Кирпичная постройка с вентиляционной трубой, вероятно, была надземной частью погреба. Двери украшал причудливый рисунок углём: некто с телом лягушки и неотделимой от туловища башкой. Лапы уродца венчало что-то вроде звёзд или медуз. Звездой с пятью лучами был его кричащий рот. Несмотря на всю примитивность рисунка, Настю передёрнуло от отвращения, и грудь под платьем засвербела.
Коля словно бы поклонился намалёванному существу.
Теплишина снова помянула имя Господа. Она увидела забор и дом под сенью яблони. Сарай и курятник. Мигающий лампочкой генератор. Обычный сельский дворик, если бы не марсианский кошмар вокруг. И не плацкартный вагон во дворе. Вагон был целым и обжитым, с сиреневыми занавесками на оконцах.
Около него на деревянной колоде две женщины лущили грецкие орехи. Худощавые, сутулые, с мышиными мордочками. Та, что помладше, была беременна. Пятый-шестой месяц.
В спальне Теплишина разделась догола и достала из пакета, из двухлитровой банки упитанную серую жабу. Пупырчатое тело набухало и съёживалось, холодное, скользкое. Возникла неуместная мысль, что в христианстве жаба фигурирует как одна из персонификаций дьявола. Дракон, зверь и лжепророк выблевали трёх духов, подобных трём жабам…
Существо недовольно квакнуло. Настя провела осклизлым комком по животу, по затвердевшим соскам, между грудями. Губы шептали неразборчивые слова, быстрее и быстрее, пот капал с ресниц. Пальцы сжались капканом, хрустнули косточки, глазки жабы вылезли из орбит, выплеснулась кровь и воняющие тиной внутренности. Жижа обрызгала Настю, а потом к крови, кишкам и поту добавились её слёзы.
*
В небе не было ни облачка, и птицы щебетали, порхая над малинником. Струилась мелкая речушка, но спуститься к воде мешала осока, пищащий комарами камыш и мусор. Замшелые фермы пестрели руганью и номерами телефонов легкодоступных дам. Под ними покрышки и фанера образовали дамбу.
Май выдался знойным. Часы показывали восемнадцать ноль-ноль, но жара не спадала. Тёплый ветер ласкал лодыжки, теребил подол платья. Шуршала щебёнка. Сумочка норовила выпасть из взопревшей ладони. Настя миновала мост — границу, отделяющую город от прилежащих ничейных территорий. Бурьян, укутавший рельсы, вынудил сойти с путей на обочину. Пять минут ходьбы — и она застыла, ошеломлённая пейзажем.
Перед ней простирался могильник, где трупы не хоронили, а бросали под палящим солнцем, под проливными дождями и колким снегом. Мертвецами были отслужившие своё, списанные поезда.
Ржавые, осыпавшиеся деталями, разобранные до платформ. Ветер гулял в остовах кабин, в бледно-зелёных товарняках, в скособоченных, зияющих прорехами вагонах. Всюду топорщились прутья, железки, доски.
Из цементной трубы у подножья холма хлестала, пенясь, вода. Промышленные ручейки, рыжие, как скелеты поездов, змеились по жутковатому пустырю. Гнетущую тишину нарушала воронья перебранка. Птицы оккупировали стрелу подъёмного крана, гнездились на крыше заколоченной будки у недействующего переезда.
Унылая картина вгоняла в ступор.
Здесь живёт Митя? Уж лучше в лесу…
Настя окинула пристальным взором бывшую сортировочную станцию и заприметила фигуру у громоздкого ковша. Мужчина в камуфляжных штанах и вылинявшей рубашке подбирал дохлых ворон и складировал в ковш.
— Молодой человек! — Настя сошла гравийной тропкой к железнодорожному кладбищу.
Осколки пронзали подошвы сандалий. Запах тухлой рыбы въедался в поры.
Мужчина был лыс, бородат и асимметричен, как портреты Пикассо. Мутные глаза безразлично мазнули по гостье.
Тук! — полетела в ковш мёртвая птица.
— Добрый вечер. Я ищу маму Матвея Жука.
Вяло шевельнулась кустистая бровь.
— Я учительница Мити.
Лысый поднял к лицу правую руку, и Насте стоило серьёзных усилий не отпрянуть. Вместо кисти у мужчины был крюк, похожий своей спиральной формой на нагревающий элемент советских кипятильников. Такой же крюк заменял левую кисть.
— Я Митин дядя, — сказал инвалид. Слова вязли в спутанной бороде. — Идите за мной.
Настя выдавила улыбку. Как последнюю запятую зубной пасты из согнутого в три погибели тюбика.
И побрела за мужчиной параллельно локомотивным путям. Гудели высоковольтные столбы вдали. Вороны вспархивали в небо чёрным фейерверком.
С нарастающей тревогой Настя озиралась на руины депо, перевёрнутые и обугленные составы, на тонущие в лужах вагонные тележки. Клетка товарняка раскололась. С перил и лесенки шелушащегося тепловоза свисал ил.
— Вы Коля? — догадалась она. — Вы учились у меня в девяностых.
— Ага, — равнодушно сказал инвалид.
«Господи, — подумала Теплишина. — Этот парень загрыз морскую свинку».
— Что с вашими руками? — осмелилась спросить она.
— Несчастный случай.
Кирпичная постройка с вентиляционной трубой, вероятно, была надземной частью погреба. Двери украшал причудливый рисунок углём: некто с телом лягушки и неотделимой от туловища башкой. Лапы уродца венчало что-то вроде звёзд или медуз. Звездой с пятью лучами был его кричащий рот. Несмотря на всю примитивность рисунка, Настю передёрнуло от отвращения, и грудь под платьем засвербела.
Коля словно бы поклонился намалёванному существу.
Теплишина снова помянула имя Господа. Она увидела забор и дом под сенью яблони. Сарай и курятник. Мигающий лампочкой генератор. Обычный сельский дворик, если бы не марсианский кошмар вокруг. И не плацкартный вагон во дворе. Вагон был целым и обжитым, с сиреневыми занавесками на оконцах.
Около него на деревянной колоде две женщины лущили грецкие орехи. Худощавые, сутулые, с мышиными мордочками. Та, что помладше, была беременна. Пятый-шестой месяц.
Страница 3 из 6
