Январский гость

Оно не заметит тебя, если ты выскочишь ему навстречу, лишь белоснежным лучом прошьёт и устремится дальше — в далёкий путь между холмами, увлекая за собой железнодорожный состав. Прожектор выхватывает маленьких снежных мух из бесконечного потока снегопада, освещает их со всех сторон. Лучезарная звезда вырывается из-за поворота раз в два-три часа, освещает путь, разгоняет мглу, а затем с грохотом удаляется прочь. Через минуту и не вспомнишь, а пока едет, стёкла сторожки дребезжат, да чашка на блюдце подскакивает. Чай за край так и норовит выплеснуться.

Состава уже не видно, лишь остывающая дрожь шпал, да остаточные толчки.

Я откинулся на спинку стула. Не удобно долгое время сидеть в одной позе, а именно так обычно проводят время ночные сторожа.

За стеклом только снег. Беснуется и резвится — порывы ветра подкинут его то вверх, то вновь обрушат вниз, на маленькую покосившуюся избушку. Рельсы через минуту превратятся в белые холмики, пока очередной фонарь не разорвёт цепкий мрак.

Сашка спит за спиной, на продавленной кушетке. Футбол давно закончился, и телевизор вещает спящему лишь белый шум.

Ко многим вещам слишком быстро привыкаешь — к белому снегу, к одиноким рельсам, а также одной постели на двоих.

Нет, всё вовсе не так, как вы подумали — просто сторожим мы по очереди. Я и Сашка. Сашка и я. Деньги, так сказать, зарабатываем. Работа не сложная, сидячая по большей части, платят не так, чтобы много, но хватает, удобства правда в ведре, но и к этому привыкаешь. Как и к одиночеству.

Когда тебе нечем заняться, ты выходишь курить как можно чаще, пусть и холод пробирает до костей. Даже сквозь синий ватник. Затягиваешься по-быстрому, радуешься жизни и свистящему ветру, чистым звёздам, а затем по-быстрому назад, в тепло, в каморку с жёлтенькими обойками. Тут Сашка похрапывает, телик бубнит, а на столе остывает чай.

Розетка одна — под телефон, бритву и электрический чайник. Но и на этом спасибо. Метель так бушует, что не видно дальше собственного носа. Сижу, смотрю в белые протуберанцы и радуюсь такой вот доле. Без скандалов, битой посуды, придирок к мелочам и прочего — всего того, чего в прошлой жизни предостаточно было. А тут — сказка просто. Покой, мерное дыхание напарника, да снег.

Гаражи, к которым мы якобы относимся как охранное предприятие, никому к дьяволу не сдались в такие морозы, поэтому работы у нас с гулькин нос — в неделю раз пройтись, замки потрогать, петли проверить, поглядеть, чтобы всё на месте было, а затем отзвониться на базу. Мол, так и так, всё отлично, живём дальше.

Кроссворды по вечерам, потом дрёма в кресле. Покурить на стуже, подышать кислородом и внутрь, словно мышкой в норку. В тепло. Чайку. И снова спать. А если что — сигнализация пробудит в один миг. Да собаки лай поднимут — можно не дёргаться даже.

Вновь проехал поезд, стёкла задребезжали. Прогоны тут длинные, ближайшая станция километрах в ста отсюда, туда Сашка в неделю раз за хавчиком ездит. Для нас и собак. Последних, кстати, у нас целых пять. Ну не нашенских, точнее, а местных.

Поезд скрылся за поворотом. Так постоянно. Изо дня в день.

— Михалыч?

Я разлепил вначале один глаз, обвёл им до боли знакомую комнатку. Сашка склонился надо мной, улыбаясь. Его голова заслоняла обзор, но я заметил, что метель в окне улеглась, а небо голубое-голубое.

— Олег Михалыч? — он потряс меня за плечо, хотя, могу поспорить, пёс такой, видел, что я уже не сплю.

Второй глаз открываться отказывался — долго и упорно, не хотел упускать далёкие видения чудных снов. У меня всегда так — только пригреешься, чаем надуешься, накуришься до упаду, раскемаришься, о весне мечтать начнёшь — бух, солнце уже в зените, и Сашка бодрый и весёлый. Куда только бес тянет в такую рань?

— Ну что тебе? — я, наконец, потянулся, зевая во весь рот.

— У Марьянки семеро сегодня. С утреца, — парень улыбался во весь рот, демонстрируя золотые протезы. Сам он весь рыжий, как кот, усы закручиваются на кончиках, а глаза — словно на сало смотрит постоянно — блестят и улыбаются, искрятся добротой. Как блаженный, ей богу.

— Давно пора, — потрогал чайник и обрадовался, что он горячий, значит, сорванец этот, чёрт прусский, надулся уже.

— Пойдёшь глядеть? — он так лыбился, что я аж с грехом подумал, будто он и самогончику хряпнул для полноты картины.

— После. Только глаза продрал. Обожди.

На улице лежал чистый слой снега, лишь протоптанные Сашкой следы войлочных валенок уходили вбок, мимо просеки, к гаражам. Марьянка — кавказская серой масти, должна была разродиться, по моим подсчетам, уже дня три назад как. И вот как вышло — в моё дежурство, а я проспал, старый раззява!

Холод щекотал щёки, а искры отражённого солнца кололи глаза. Конец декабря обещал нам славную погоду на праздники. Отмечать собирались здесь.