Январский гость

Уж не знаю, что там у Сани, не лез я в его жизнь совершенно, мне чужих секретов не надобно, но домой он ехать напрочь отказался, что меня не сильно-то удивило — люди, выбирающие себе сезонную работу вдали от родных мест, чаще всего таких мест попросту не имеют. Ну или всячески хотят сделать вид, что так и есть. Последний случай, думаю, как раз наш — парню под двадцать пять, на флоте служил, бравый моряк и всё такое, а просиживает зад со старпёром в богом брошенной сторожке. Ну и шут с ним — в конце концов, вдвоём пить веселей. Не одному же, чёрт возьми, ханку лизать в праздники?

Сашка слегка поддерживал меня под руку, чтобы я не уходил глубоко в сугроб, развлекал разговорами. Он вообще это дело умел — бывало, сядет вечером рядом, да начнёт слово за слово заводить. Словоохотливый малый. А в нужные моменты и без слов вовсе понимает.

Домик наш прямо у леса расположен. А за первой стеной деревьев, стоит чуть пройти вперед, стоянка начинается. Куча железных скворечников-гаражей. Многие проржавели давно и сейчас представляют убогое зрелище.

Мы брели по маленьким прямым улочкам между железными домиками без окон, с замками на дверях в белом инее — ни звука, ни слова, ни шага живого.

Тут где-то деревенька позаброшенная. Такое я в Сибири видел, когда служил — деревни, вроде и жилые — в некоторых окнах даже огоньки виднеются, а жизни нет. Идёшь, снег скрипит под ногами, а вокруг никого. Раз в полчаса встретишь кого, да и тот неясной тенью перейдёт на другую сторону — не хочет глазами встречаться с живыми людьми.

Раньше тут деревня недалеко была, завод там построили, бетонный — народ городской понасыпал на работу, да все с машинами, вот и подсуетились власти — отгрохали гаражи. Потом обанкротился завод, люди съехали, деревня опустела — а постройки остались.

Пустые, ненужные.

Мы тут по большей части для формальности — если что на путях случится — сообщим куда следует. Так, лишние звенья жизни, о которых и не вспомнит никто, если чего. Ну а что самое забавное — этого самого «чего» тут никогда не происходит. Марьянка семерыми разродилась — вот и все события.

— Как щенков-то назовём?

— Да не всяко едино? — сплюнул я на снег.

— Ну нельзя без имени. Опасно.

— Чего опасного-то ещё? Ханку твою кто выжрет, и даже вычислить не сможем, кто? — усмехнулся я.

— Ну, Олег Михалыч, что это ты всё о ханке, да о ханке? К новому году готовишься? Горло разминаешь?

— Типа того.

— Я о том, что безымянные и некрещёные для нечистой силы притягательны. Ну как младенцы, — наконец пояснил Сашка.

— Вот таракан рыжий, сравнил, блять, младенца и щенка! — взвился я, а затем расхохотался в голос.

Мы брели ещё минут пять, по переплетённым крохотным улочкам заброшенных гаражей, пока, наконец, Сашка не ткнул пальцем в одну из дверей, приоткрыл её, впустив внутрь. Тут горел фонарь на маленьком столике, а в углу на одеяле лежала Марьянка, сразу же повернувшая голову с умными бусинками-глазами. Рыкнула ворчливо, защищая лежащие подле живые комочки.

— Свои-свои, — поднял я примирительно ладонь. Собака узнала, прижала голову к полу и прикрыла глаза. После бессонной ночи спать хотелось, вестимо.

— Не щенки, а сопли, — разочарованно развёл Сашка руками.

— А ты чего ожидал? — я-то имел полное представление о том, что из себя представляют новорождённые собачьего рода.

— Ну, не знаю… милые такие, пушистые, играть лезут…

— Тебе всё бы поиграть. А утром ты их не видел что ли? — удивился я.

— Неа. Побоялся один заходить, — бесхитростно улыбнулся парень.

— Чего испугался-то? Утонуть в соплях? — хмыкнул себе под нос, рукой Марьянку гладя. Та блаженно шевелила головой, пофыркивая.

— Не знаю я… Не зашёл, и всё тут, — пробурчал Сашка.

Посидев ещё минут десять, мы двинулись в обратный путь. Имён давать не стали, Саня сам же отказался от своей идеи — сказал, что потом отличить их не сможет. «Какие-то они все одинаковые и страшненькие», — на том и порешили. Щенки растут, а фантазию и потом напрячь можно.

Дома я сразу спать бухнулся — такой у нас распорядок. Ночью дежурство, днём спишь.

Я лежал на кушетке, смотрел в потолок и думал. Это успокаивало почти так же, как метель. Мысли в такие минуты уносятся далеко, в прошлое. В Сибирь, в детство.

Я, кажется, уже говорил, что такая работа для тех, кому вовсе нечего терять. Для тех, кто готов делить постель с совершенно незнакомым человеком, о котором ты знаешь идеальный минимум фактов, да и то в силу его болтливости. Для тех, кто может найти себе отраду в раскопках собственных воспоминаний, в белом-белом снеге. Для тех, у кого нет дома. Или не было, или уже нет.

Глядя в потолок, очень легко ощущать себя особенным, быть уверенным наверняка, что нет более свободных людей, нежели ты.