Январский гость

Способных бросить всё в один момент, потому как ни черта не держит, ни черта не сковывает. Потому что всё, что может держать, осталось в прошлом — любовь, дружба. И теперь есть лишь белый снег и простые радости, совершенно не очевидные для обывателя.

Стены зашатались, поезд растряс покой и унёсся прочь.

Смотреть в потолок и запоминать каждую его трещинку просто потому, что нечем больше занять голову. Не это ли полная свобода, когда прошлое больше не тяготит, будущего нет, а настоящее прожигается, словно самокрутка?

— Михалыч? — окликнул Саша.

— Что?

— Спишь?

— Теперь уже точно нет, что хотел?

— А Бетховен хорошее имя для щенка? — полюбопытствовал он.

— Очень. Сам придумал?

— Неа. В кино увидел, — не уловив сарказма, ответил он.

Так и живём. Не зная ничего о жизни друг друга. О мыслях и чувствах. Зато делим самое сокровенное, то, что имеет значение лишь в данную секунду. Ну ещё и постель, ага.

Первый раз он явился после Нового Года. На пятые сутки, вроде. Были у нас проблемы с подсчётом дней — водка оказалась некачественной, надрались в жопень за считанные минуты, президента даже пропустили. Из закуски — огурцы солёные — открывашку посеяли, отбили горлышко банки и давай наслаждаться. Я проснулся после — вечер уже, или утро раннее — ещё налил. Да так, чтобы уснуть вновь, ибо тошно так на душе становится в такие дни…

Думал, всё в прошлом осталось, ан нет.

В очередное пробуждение своё вышел на улицу курнуть. У ног Мухтар ластится, жрать просит, а у меня в душу словно гвозди раскалённые вбивают, да в горле першит от пережратого алкоголя. Холодно и ветер выбивает слезы из глаз, доказывает, что я всё также ненавижу праздники. В такие вот дни, когда забываешься с бутылкой, огурцом закусываешь, потом просыпаешься и понимаешь, что кроме этого рыжего мальца да собак никто и не помнит о тебе.

А помру — так Саня просто взгрустнёт слегка, да сообщит на базу, а животина даже и не заметит — так, один из источников питания пропал. Пепел падал к ногам, там Мухтар валялся брюхом кверху — то ли спина чесалась, так ерзал на ней, то ли доверие своё показывал — какое мне дело? Я докурил и вернулся в домик. Мухтар пискнул обиженно, да пошёл восвояси, к стае своей, в гаражи.

Солнце садилось, а Сашка, улучшив момент, переполз на кушетку — меркантильный чёрт. Он тоже, думаю, не любит праздники. Не любит эту атмосферу, которую все понимают, а мы, выкинутые жизнью за борт, нет.

В этом мы с ним похожи, нечего нам любить в таких днях. Просто день… Все что-то бегают, прыгают, словно им тайну открыли, а мы так и остались сидеть в каморке, словно запечные тараканы.

Приложился к бутылке, хрустнул огурцом, да вновь закемарил.

Так и продержались — чёрт знает сколько. Дней пять, шесть. Меня Саня разбудил как-то к вечеру с круглыми глазами. Стоит на коленках рядом, в руках крестик теребит, пот со лба градом.

— Белку словил?

— Михалыч!

— Ну чего Михалыч? Чего? — вяло отвечал я.

За окном стоял зимний сумрак, снова мёл снег, снова пустая белая гладь, праздники минули, словно поезд скрылись за очередным поворотом. Ну и славно.

— Да я в сортире был… — начал он.

— Поздравить? — перебил.

— Да не об этом я! — Саша так сверкнул глазами, что я решил помолчать и послушать.

Как оказалось, сегодня он проснулся бодреньким, в желудке крутит по-страшному, после длительной диеты на водяре и огурчиках. Хотел к Марьянке сходить, щенков проведать, а пришлось в сортир нестись на всех парах. Он у нас в сотне шагов, к железной дороге близко. Зашёл в будку, делает свои дела, доски перекрытий рассматривает от нечего делать, а тут слышит, как дышит кто-то тяжело так и протяжно, словно воздух вбирает в легкие, дабы дыхание надолго задержать.

Вначале на Мухтара подумал — тот уже старый боец, каждый день прожитый, как подвиг. А затем понял, что пёс-то на уровне колена дышал бы, а этот неизвестный много выше. Сашка поднялся с горшка, но, не выходя из кабинки, припал к щели, которых там дохера и больше, глаз жмурит один и пытается разглядеть в буране хоть что-то.

— Ни черта там не было, только мухи белые, не различить ничего. А затем кто-то прошёл вплотную к стенке, я даже слыхал, как куртка о деревяшки шуршала, заслонил на секунду свет и дальше идёт. Я на тебя сперва подумал, да дышит он тяжело-тяжело, вовсе не как ты, тебя-то я знаю уже. Словно дырка в лёгких — видел я один раз такое. Нашему парню прошило пулей грудак, так звук похожий был — вбирает тяжело, а удержать не может — со свистом сквозь дырку воздух вылетает.

Когда шаги отдалились, Сашка приоткрыл дверь и уставился на удаляющийся силуэт. Тот медленно, шаркая ногами и загребая в боты снег, двигался вдоль железной дороги. Большой, слегка сгорбленный, на голове ушанка.

— Я окликнул его, он оглянулся даже, и…