Пятница — классный день. А сегодняшняя — вдвойне. Во-первых, Дмитрий Сергеевич сдал отчет по испытаниям уровнемера, а во-вторых, вечером — футбол. Купив бутылку пива, инженер спешил домой. Шел легкий снежок.
Добавить в моё избранное
55 мин, 4 сек 8135
Дмитрий Сергеевич думал: «Господи, как же генералы собираются воевать? Ведь случись атака, одна половина роты перестреляет другую! На радость противнику… уж Бондаря-то я первым выстрелом… сволочь тупорылая… это не армия, это какой-то вселенский дурдом, и я уже больше здесь не могу».
На построении Бондарь заявил:
— Запомните: в армии больных не бывает. Бывают раненые и симулянты. А раненые только в войну. А сейчас не война! Ясно? Я спрашиваю, ясно?
— Так точно!
— Не слышу!
— ТАК ТОЧНО!
— Разойдись!
«Часовому запрещается: спать, сидеть, разговаривать»… это наизусть. Номер автомата — наизусть. Обязанности караульного — наизусть. Номера печатей на охраняемых дверях — наизусть. Наверное, так и надо.
Рядовой Максимов ходил в караул, носил в подсумке два магазина, третий — в автомате. Девяносто красивых игрушек, в каждой — смерть.
Бондарь после того случая с карманами жизни не давал. И несколько его однопризывников. Стоя на посту, Димка вяло думал: «перестрелять, что ли, всю эту компанию? Да ладно. Они же глупые дети, играющие в войнушку.»
Для деревенских ребят армия — это удостоверение годности, предъявляемое девушкам. Они дома ждут, у них свой интерес. Какая пойдет за того, кто забракован по здоровью? Какую не берут. А пришел в расшитой парадке, ты — король, первый парень на деревне. Кого хочешь, выбирай. Да и председатель смотрит по-другому: был пацан, стал мужик. Армию прошел. Права получил. Можно машину доверить. Или трактор.
То-то они и плачут в военкомате, просятся хоть в стройбат, хоть на свинарник, хоть на Чукотку, хоть к черту на рога, только бы не вернуться лысым в деревню: не взяли«.»
«А как там, в моем времени? Интернет полон советов, как» откосить«. Тысячи ребят пытаются любым способом НЕ попасть на службу. Еще тысячи убегают, попав туда. Боеспособность армии мизерна, по сравнению с вложенными средствами. А все почему? Не надо ломать голову: изменились девичьи критерии отбора. Там девушки ценят тех, кто сумел за эти два года создать фундамент достойной жизни, а не топал сапогами.»
А как же защита Родины? У нас почему-то в любом деле нужны профессионалы, но только не в армии! Армия, состоящая из мальчишек-дилетантов, должна быть огромной, что оправдывает содержание многочисленного генеральского корпуса; ведь один профессиональный солдат боеспособнее отделения наших пацанов«…»
Все это, думал Димка, может, правильно, может, нет, но я-то здесь причем? Ведь там я офицер запаса. Мне уже пятьдесят два года. За что эти муки? Я не выдержу. Но даже если и выдержу, что дальше? На завод? Был старшим инженером в областном центре, стану мальчишкой-рабочим в провинции!
А пенсия? Она отодвинулась в бесконечность. Мне придется работать тридцать восемь лет! На самом деле мне к пенсии будет под девяносто! Вместо… Я сам у себя украл тридцать лет жизни. Идиот! Непроходимый тупица! Надо было все продумать! А теперь… что ж, это тупик. Глухой, безвыходный тупик.
Слезы. Сами по себе. Рядовой Максимов плакал, стоя на посту. Никто в мире не мог ему помочь. А еще протекал сапог, стояла осень, и по ночам примораживало.
В караульном помещении жарко. Проклятый Бондарь заставил надраивать линолеум. Дима сказал ему о худом сапоге, мокрой портянке и замерзающей ноге. Тот вспылил:
— Тебе дается время на подготовку к караулу, с обеда и до развода. Не мог сказать раньше? Где я тебе здесь найду сапоги? Терпи!
Он был прав, но Димка перед караулом побоялся подходить к старшине, чтобы не нарваться на очередное «воспитание».
И Дмитрий Сергеевич, обиженный на весь мир, и уже равнодушный ко всему миру, через четыре часа опять вышел на пост.
Через сорок минут он уже не чувствовал пальцы правой ноги. Он шевелил ими в замерзшем сапоге, но там как будто была чужая плоть.
«Часовому запрещается: спать, сидеть, разговаривать… отправлять естественные надобности… досылать без необходимости патрон в патронник»…
Так то без необходимости. А у него она есть, необходимость. Острая. Он передернул затвор. Поставил флажок в положение «огонь очередями».
— Папа, а как паловозик едет?
— В нем батарейки, сынок.
Он не хочет ничего знать. Он не хочет ничего делать. Он не хочет никого слушать. Он хочет тепла. Он хочет покоя. Он страшно хочет спать. Он жутко хочет спать. И он все это получит. Сейчас. Немедленно. И никто ему не помешает.
Рядовой Максимов прижал ледяной дульный срез автомата под подбородок, ближе к горлу, туда, где тепло и мягко.
Он поднял голову, посмотрел на крупные, с кулак, звезды, потом зажмурился, выдавив слезы.
У автомата легкий спуск.
Автомат Калашникова безотказен.
Была ночь на девятнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят пятого года. На земле лежал снег.
V
Абсолютная тишина. Полная темнота.
На построении Бондарь заявил:
— Запомните: в армии больных не бывает. Бывают раненые и симулянты. А раненые только в войну. А сейчас не война! Ясно? Я спрашиваю, ясно?
— Так точно!
— Не слышу!
— ТАК ТОЧНО!
— Разойдись!
«Часовому запрещается: спать, сидеть, разговаривать»… это наизусть. Номер автомата — наизусть. Обязанности караульного — наизусть. Номера печатей на охраняемых дверях — наизусть. Наверное, так и надо.
Рядовой Максимов ходил в караул, носил в подсумке два магазина, третий — в автомате. Девяносто красивых игрушек, в каждой — смерть.
Бондарь после того случая с карманами жизни не давал. И несколько его однопризывников. Стоя на посту, Димка вяло думал: «перестрелять, что ли, всю эту компанию? Да ладно. Они же глупые дети, играющие в войнушку.»
Для деревенских ребят армия — это удостоверение годности, предъявляемое девушкам. Они дома ждут, у них свой интерес. Какая пойдет за того, кто забракован по здоровью? Какую не берут. А пришел в расшитой парадке, ты — король, первый парень на деревне. Кого хочешь, выбирай. Да и председатель смотрит по-другому: был пацан, стал мужик. Армию прошел. Права получил. Можно машину доверить. Или трактор.
То-то они и плачут в военкомате, просятся хоть в стройбат, хоть на свинарник, хоть на Чукотку, хоть к черту на рога, только бы не вернуться лысым в деревню: не взяли«.»
«А как там, в моем времени? Интернет полон советов, как» откосить«. Тысячи ребят пытаются любым способом НЕ попасть на службу. Еще тысячи убегают, попав туда. Боеспособность армии мизерна, по сравнению с вложенными средствами. А все почему? Не надо ломать голову: изменились девичьи критерии отбора. Там девушки ценят тех, кто сумел за эти два года создать фундамент достойной жизни, а не топал сапогами.»
А как же защита Родины? У нас почему-то в любом деле нужны профессионалы, но только не в армии! Армия, состоящая из мальчишек-дилетантов, должна быть огромной, что оправдывает содержание многочисленного генеральского корпуса; ведь один профессиональный солдат боеспособнее отделения наших пацанов«…»
Все это, думал Димка, может, правильно, может, нет, но я-то здесь причем? Ведь там я офицер запаса. Мне уже пятьдесят два года. За что эти муки? Я не выдержу. Но даже если и выдержу, что дальше? На завод? Был старшим инженером в областном центре, стану мальчишкой-рабочим в провинции!
А пенсия? Она отодвинулась в бесконечность. Мне придется работать тридцать восемь лет! На самом деле мне к пенсии будет под девяносто! Вместо… Я сам у себя украл тридцать лет жизни. Идиот! Непроходимый тупица! Надо было все продумать! А теперь… что ж, это тупик. Глухой, безвыходный тупик.
Слезы. Сами по себе. Рядовой Максимов плакал, стоя на посту. Никто в мире не мог ему помочь. А еще протекал сапог, стояла осень, и по ночам примораживало.
В караульном помещении жарко. Проклятый Бондарь заставил надраивать линолеум. Дима сказал ему о худом сапоге, мокрой портянке и замерзающей ноге. Тот вспылил:
— Тебе дается время на подготовку к караулу, с обеда и до развода. Не мог сказать раньше? Где я тебе здесь найду сапоги? Терпи!
Он был прав, но Димка перед караулом побоялся подходить к старшине, чтобы не нарваться на очередное «воспитание».
И Дмитрий Сергеевич, обиженный на весь мир, и уже равнодушный ко всему миру, через четыре часа опять вышел на пост.
Через сорок минут он уже не чувствовал пальцы правой ноги. Он шевелил ими в замерзшем сапоге, но там как будто была чужая плоть.
«Часовому запрещается: спать, сидеть, разговаривать… отправлять естественные надобности… досылать без необходимости патрон в патронник»…
Так то без необходимости. А у него она есть, необходимость. Острая. Он передернул затвор. Поставил флажок в положение «огонь очередями».
— Папа, а как паловозик едет?
— В нем батарейки, сынок.
Он не хочет ничего знать. Он не хочет ничего делать. Он не хочет никого слушать. Он хочет тепла. Он хочет покоя. Он страшно хочет спать. Он жутко хочет спать. И он все это получит. Сейчас. Немедленно. И никто ему не помешает.
Рядовой Максимов прижал ледяной дульный срез автомата под подбородок, ближе к горлу, туда, где тепло и мягко.
Он поднял голову, посмотрел на крупные, с кулак, звезды, потом зажмурился, выдавив слезы.
У автомата легкий спуск.
Автомат Калашникова безотказен.
Была ночь на девятнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят пятого года. На земле лежал снег.
V
Абсолютная тишина. Полная темнота.
Страница 12 из 16
