Главного героя рассказа в детстве силой заставили идти на похороны своего дедушки. Но на похоронах что-то сдвинулось в сознании мальчика, и со временем он начал ощущать непреодолимую тягу к человеческим трупам. Полночь. Как только рассветет, меня схватят и бросят в сырую темницу, где я буду, постепенно угасая, страдать до конца своих дней; где ненасытные страсти будут терзать мою душу и плоть до тех пор, пока я не стану одним из тех, кого так люблю.
Добавить в моё избранное
19 мин, 19 сек 17258
Какие-то неведомые зловещие токи, исходившие от трупа, словно магнитом удерживали меня на месте. Казалось, все мое существо получило некий электрический заряд; я чувствовал, как помимо воли распрямляются мои члены. Я сверлил глазами смеженные веки мертвеца, пытаясь проникнуть за них и выведать тайну, которую они охраняли. Внезапно сердце мое забилось в каком-то нечестивом порыве; оно колотилось так бешено, словно хотело покинуть пределы моей бренной оболочки, Меня обуяло безумное и безудержное вожделение, но вожделение не плотское, а душевное. Подходя к гробу, я еле волочил ноги; покидая его, я летел, как на крыльях.
Траурный кортеж проследовал на кладбище. Я шел вместе с ним, ощущая непривычную бодрость во всем теле. Тот таинственный заряд, что я получил от мертвеца, был подобен живительному глотку колдовского эликсира, приготовленного по богомерзким рецептам Сатаны.
Все внимание горожан было сосредоточено на траурной церемонии, и перемену в моем поведении не заметил никто, кроме моих родителей. Зато в те две недели, что последовали за похоронами, происшедшая со мной метаморфоза была на устах всей округи. Лишь к концу названного периода, когда повод для сплетен практически исчез, болтовня заметно поутихла, а еще через пару дней я вернулся к своей прежней инертности — правда, уже не такой безнадежной и всепоглощающей, как в былые времена. Если раньше у меня даже не возникало желания выйти из своего обычного расслабленного состояния, то теперь меня все чаще стало донимать какое-то смутное беспокойство. Внешне я снова стал самим собой, и любители позлословить вынуждены были переключиться на более достойные предметы. Увы, они даже не подозревали об истинной причине моего кратковременного воодушевления, в противном случае они тут же отвернулись бы от меня, как от прокаженного. Да я и сам пока что не догадывался о той преступной страсти, жертвой которой я стал, — иначе я бы навеки удалился от мира и провел остатки своих дней в одиночестве и покаянии.
Беда не приходит одна, и, несмотря на пресловутое долголетие жителей Фэнхэма, в ближайшие пять лет последовала смерть обоих моих родителей. Сперва трагическая и нелепая случайность оборвала жизнь моей матери. Скорбь моя была глубокой и неподдельной, а потому я был немало озадачен тем обстоятельством, что с ней парадоксальным образом сочеталось то почти уже забытое ощущение душевного подъема и дьявольского восторга, которое я впервые испытал, стоя у гроба дедушки. Как и в тот раз, сердце екнуло у меня в груди и затрепетало, как птица, яростно разгоняя по жилам горячую кровь. Выходило, что я стряхнул с себя мертвящие узы лени и косности лишь затем, чтобы взамен их взвалить на свои плечи бесконечно более тяжелую ношу преступной, нечестивой страсти. Я часами не покидал смертного одра моей матери, впитывая всеми порами души тот дьявольский нектар, которым, казалось, был пропитан воздух затемненной комнаты. В каждом вдохе я черпал новые силы, возносясь до предельных высот ангельского блаженства. Я знал, что все это — не более, чем своего рода горячечный бред, что он скоро пройдет, и я ослабну и телом, и духом ровно настолько, насколько теперь воспрял. Но — увы! — я уже не мог противиться своей страсти, как не мог развязать безнадежно запутанный гордиев узел своей судьбы.
Теперь я точно знал, что по какой-то неизвестной причине — возможно, вследствие порчи, напущенной на меня во младенчестве — особенностью моей натуры является тот факт, что лишь присутствие безжизненных тел способно ее оживлять, и потому для нормального существования мне необходим постоянный контакт с мертвецами. Через несколько дней, испытывая непреодолимую тягу к тому страшному стимулятору, от которого зависела полноценность моего бытия, я обратился к единственному в городке гробовщику с просьбой принять меня к себе в ученики.
Отец мой очень изменился с тех пор, как не стало матери. Заикнись я ему о своем намерении устроиться на такую, мягко говоря, странную работу в любое другое время, он, как мне кажется, был бы категорически против. Теперь же после минутного раздумья он кивнул в знак согласия. В тот момент я и представить себе не мог, что именно ему будет суждено стать предметом моего первого практического занятия!
Смерть отца была скоропостижной — первый и последний в жизни сердечный приступ убил его в считанные часы. Мой восьмидесятилетний наставник применил все свое красноречие, чтобы отговорить меня от нелепой затеи предать тело отца бальзамированию. При этом он едва ли заметил, каким восторженным блеском загорелись мои глаза, когда мне удалось-таки подбить его на это неправедное дело. Мне не найти слов, чтобы выразить те нечестивые и крамольные мысли, что наполняли мою голову, отдаваясь эхом в бешено бьющемся сердце, когда я хлопотал над неподвижным телом отца. Безграничная любовь была лейтмотивом этих мыслей; любовь куда более сильная, чем та, которую я испытывал к нему при жизни.
Траурный кортеж проследовал на кладбище. Я шел вместе с ним, ощущая непривычную бодрость во всем теле. Тот таинственный заряд, что я получил от мертвеца, был подобен живительному глотку колдовского эликсира, приготовленного по богомерзким рецептам Сатаны.
Все внимание горожан было сосредоточено на траурной церемонии, и перемену в моем поведении не заметил никто, кроме моих родителей. Зато в те две недели, что последовали за похоронами, происшедшая со мной метаморфоза была на устах всей округи. Лишь к концу названного периода, когда повод для сплетен практически исчез, болтовня заметно поутихла, а еще через пару дней я вернулся к своей прежней инертности — правда, уже не такой безнадежной и всепоглощающей, как в былые времена. Если раньше у меня даже не возникало желания выйти из своего обычного расслабленного состояния, то теперь меня все чаще стало донимать какое-то смутное беспокойство. Внешне я снова стал самим собой, и любители позлословить вынуждены были переключиться на более достойные предметы. Увы, они даже не подозревали об истинной причине моего кратковременного воодушевления, в противном случае они тут же отвернулись бы от меня, как от прокаженного. Да я и сам пока что не догадывался о той преступной страсти, жертвой которой я стал, — иначе я бы навеки удалился от мира и провел остатки своих дней в одиночестве и покаянии.
Беда не приходит одна, и, несмотря на пресловутое долголетие жителей Фэнхэма, в ближайшие пять лет последовала смерть обоих моих родителей. Сперва трагическая и нелепая случайность оборвала жизнь моей матери. Скорбь моя была глубокой и неподдельной, а потому я был немало озадачен тем обстоятельством, что с ней парадоксальным образом сочеталось то почти уже забытое ощущение душевного подъема и дьявольского восторга, которое я впервые испытал, стоя у гроба дедушки. Как и в тот раз, сердце екнуло у меня в груди и затрепетало, как птица, яростно разгоняя по жилам горячую кровь. Выходило, что я стряхнул с себя мертвящие узы лени и косности лишь затем, чтобы взамен их взвалить на свои плечи бесконечно более тяжелую ношу преступной, нечестивой страсти. Я часами не покидал смертного одра моей матери, впитывая всеми порами души тот дьявольский нектар, которым, казалось, был пропитан воздух затемненной комнаты. В каждом вдохе я черпал новые силы, возносясь до предельных высот ангельского блаженства. Я знал, что все это — не более, чем своего рода горячечный бред, что он скоро пройдет, и я ослабну и телом, и духом ровно настолько, насколько теперь воспрял. Но — увы! — я уже не мог противиться своей страсти, как не мог развязать безнадежно запутанный гордиев узел своей судьбы.
Теперь я точно знал, что по какой-то неизвестной причине — возможно, вследствие порчи, напущенной на меня во младенчестве — особенностью моей натуры является тот факт, что лишь присутствие безжизненных тел способно ее оживлять, и потому для нормального существования мне необходим постоянный контакт с мертвецами. Через несколько дней, испытывая непреодолимую тягу к тому страшному стимулятору, от которого зависела полноценность моего бытия, я обратился к единственному в городке гробовщику с просьбой принять меня к себе в ученики.
Отец мой очень изменился с тех пор, как не стало матери. Заикнись я ему о своем намерении устроиться на такую, мягко говоря, странную работу в любое другое время, он, как мне кажется, был бы категорически против. Теперь же после минутного раздумья он кивнул в знак согласия. В тот момент я и представить себе не мог, что именно ему будет суждено стать предметом моего первого практического занятия!
Смерть отца была скоропостижной — первый и последний в жизни сердечный приступ убил его в считанные часы. Мой восьмидесятилетний наставник применил все свое красноречие, чтобы отговорить меня от нелепой затеи предать тело отца бальзамированию. При этом он едва ли заметил, каким восторженным блеском загорелись мои глаза, когда мне удалось-таки подбить его на это неправедное дело. Мне не найти слов, чтобы выразить те нечестивые и крамольные мысли, что наполняли мою голову, отдаваясь эхом в бешено бьющемся сердце, когда я хлопотал над неподвижным телом отца. Безграничная любовь была лейтмотивом этих мыслей; любовь куда более сильная, чем та, которую я испытывал к нему при жизни.
Страница 2 из 6
