Последний опыт

Итак…

Но доктор Кларендон перебил его резким тоном.

—  Итак, в настоящее время я здесь начальник, и прошу вас немедленно покинуть это помещение.

Председатель побагровел и взорвался:

—  Послушайте, да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Я вас выставлю отсюда, черт бы побрал вашу наглость!

Но ему едва удалось закончить эту фразу. Внезапно превращенный оскорблением в сгусток ненависти, великий ученый нанес двойной удар обоими кулаками с такой сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. И если необычной была сила, то не менее исключительной оказалась и точность этого удара: даже чемпион ринга не мог бы добиться лучшего результата. Оба — и председатель, и доктор Джоунз — были сражены наповал, один — в лицо, другой — в подбородок. Свалившись, как срубленные деревья, они неподвижно лежали на полу без сознания. Кларендон, успокоившись и совершенно овладев собой, взял шляпу и трость и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сураме. Лишь когда они тронулись, доктор наконец дал словесный выход снедавшей его ужасной ярости. Затем, с перекошенным от ненависти лицом, он призвал на головы своих врагов проклятия звезд и надзвездных бездн, так что даже Сурама содрогнулся, сотворил древний знак, который не описан ни в одной книге по истории, и впервые забыл рассмеяться.

IV

Джорджина старалась, как могла, смягчить нанесенный брату удар. Он вернулся домой, истощенный морально и физически, и бросился в кресло в библиотеке. В этой сумрачной комнате его преданная сестра мало-помалу узнала почти невероятную новость. Она сразу же принялась нежно утешать его и заставила понять, какой огромный, хотя и невольный, вклад в его величие внесли все эти нападки, преследования и даже само смещение с должности. Он пытался отнестись к этому с присущим ему равнодушием, и, пожалуй, смог бы добиться этого, если бы дело касалось лишь его личного достоинства. Но потерять возможность заниматься научными исследованиями — этого он был не в силах перенести, и, вздыхая, снова и снова повторял, что еще три месяца работы в тюрьме могли бы наконец дать ему столь долго искомую бациллу, которая сделала бы любую лихорадку достоянием прошлого.

Тогда Джорджина прибегла к другому способу ободрения и сказала, что, разумеется, тюремный совет снова пошлет за ним, если лихорадка не закончится или, наоборот, вспыхнет с новой силой. Но даже это не подействовало, и Кларендон отвечал лишь короткими, горькими, ироническими и малопонятными фразами, всем тоном показывая, как глубоко укоренились в нем отчаяние и обида.

—  Закончится? Снова вспыхнет? О, разумеется, закончится! По крайней мере, они так подумают. Они будут думать что угодно, независимо от событий!

Невежественные глаза не видят ничего, и плохие работники никогда не делают открытий. Наука никогда не поворачивается лицом к таким людям. И они еще называют себя врачами! Ты только представь этого осла Джоунза моим начальником!

Ухмыльнувшись, он разразился таким дьявольским хохотом, что Джорджина вздрогнула.

Все последовавшие дни уныние безраздельно царило в доме Кларендонов.

Неутомимый ум доктора погрузился в полную и безысходную депрессию, и он наверняка отказался бы от еды, если бы Джорджина силой не заставляла его принимать пищу. Большая тетрадь с наблюдениями в закрытом виде лежала на столе в библиотеке, а маленький золотой шприц с сывороткой против лихорадки — его собственное искусное приспособление с запасным резервуаром, прикрепленным к широкому золотому кольцу на пальце, — праздно покоился в маленьком кожаном футляре рядом с ней. Энергия, честолюбивые замыслы и неутолимое желание наблюдать и исследовать, казалось, умерли в нем; он ничего не спрашивал о своей клинике, где сотни пробирок с культурой вируса выстроились в ряд, напрасно ожидая его.

Бесчисленные животные, которых держали для опытов, резвились, живые и хорошо откормленные, под ранним весенним солнцем, и когда Джорджина, прогуливаясь между рядами роз, подходила к клеткам, она испытывала какоето неуместное счастье. При этом она понимала, как трагически мимолетно оно — ведь начало новой работы вскоре сделало бы всех этих маленьких созданий невольными жертвами науки. Зная это, она усматривала в бездействии своего брата некое благо, и поощряла его отдых, в котором он так отчаянно нуждался.

Восемь слуг-тибетцев бесшумно двигались по дому, как обычно, безукоризненно исполняя свои обязанности, и Джорджина следила, чтобы заведенный в доме распорядок не нарушался из-за того, что хозяин отдыхает.

Равнодушно оставив науку и стремление к успеху ради халата и комнатных шлепанцев, Кларендон позволял Джорджине обращаться с собой, как с ребенком. Он встречал ее материнские хлопоты тихой печальной улыбкой и неизменно подчинялся ее указаниям и распоряжениям. Дом окутала смутная атмосфера апатии и мечтательного блаженства. Единственный диссонанс в нее вносил Сурама.