Немногим известна подоплека истории Кларендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть подоплека, до которой так и не добрались газеты. Незадолго до пожара Сан-Франциско эта история стала настоящей сенсацией в городе — как из-за паники и сопутствовавших ей волнений, так и вследствие причастности к ней губернатора штата.
Добавить в моё избранное
79 мин, 33 сек 6507
Он был по-настоящему несчастен и часто угрюмо и негодующе смотрел на светлое безмятежное лицо Джорджины. Эксперименты были его единственной радостью, и он тосковал без привычных занятий — ему нравилось хватать обреченных животных, тащить их, стиснув в руках, в клинику, и, зловеще смеясь, наблюдать горящим застывшим взглядом, как они постепенно погружаются в окончательную кому, широко раскрыв воспаленные глаза и высунув изо рта распухший, покрытый пеной язык.
Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у Кларендона, нет ли у того каких распоряжений.
Обнаружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою комнату в подвале, где его голос иногда звучал в странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших какой-то обряд.
Все это действовало Джорджине на нервы, но не так сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожило, что это состояние затягивается, и понемногу ее покинуло радостное настроение, которое так раздражало Сураму. Она сама разбиралась в медицине, и с точки зрения психиатра находила состояние доктора весьма неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсутствие у него интереса и энергии, как прежде — его фанатический пыл и переутомление. Неужели затянувшаяся меланхолия превратит человека некогда блестящего ума в безнадежного идиота?
Однако к концу мая произошла внезапная перемена. Потом Джорджина часто вспоминала мельчайшие детали, связанные с ней — такие незначительные, как присланная Сураме накануне коробка с алжирским почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприятный запах, и внезапная сильная гроза — крайне редкое для Калифорнии явление, — разразившаяся в ту ночь, когда Сурама пел свои монотонные молитвы за запертой дверью в подвале громче и напряженнее обычного.
А потом был солнечный день, и она собирала в саду цветы для столовой.
Войдя в дом, она мельком увидела своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей толстой тетради для наблюдений и делая новые записи уверенными росчерками пера.
Он был бодр и энергичен, и в его движениях чувствовалась живость, когда он переворачивал страницу за страницей или брал книгу из стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и облегчением поспешила поставить цветы, но когда она вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там уже не было.
Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть, работает в клинике и обрадовалась при мысли, что его прежний ум и целеустремленность вернулись к нему. Понимая, что бесполезно из-за него откладывать завтрак, она поела одна и отложила немного еды на случай, если он неожиданно вернется. Но он все не приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда она вышла погулять среди роз, все еще трудился в большой, обшитой прочными досками клинике.
Бродя среди благоухающих цветов, она увидела, как Сурама отбирал животных для опытов. Она хотела бы реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсутствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с такою силой впившись длинными костлявыми пальцами в пушистые бока, что она заверещала от испуга и боли. От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее прогулка закончилась. Все ее существо протестовало против того неодолимого влияния на ее брата, которое приобрел этот человек, и она с горечью подумала о том, что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из них был слугой, а кто — господином.
Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и Джорджина заключила, что он поглощен одним из самых долгих своих опытов, а значит, полностью потерял контроль над временем. Ей очень не хотелось ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожидаться бесполезно, она написала бодрую записку, положила ее на стол в библиотеке, а затем решительно отправилась к себе.
Она еще не совсем заснула, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась к библиотеке, остановившись, лишь когда услышала голоса из-за приоткрытой двери.
Разговаривали Кларендон и Сурама, и она ждала, когда слуга уйдет.
Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напряженный тон и содержание разговора показывали, что он обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась слушать, она невольно улавливала то одну, то другую фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст, который, будучи не до конца понятен ей, сильно испугал ее.
Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у Кларендона, нет ли у того каких распоряжений.
Обнаружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою комнату в подвале, где его голос иногда звучал в странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших какой-то обряд.
Все это действовало Джорджине на нервы, но не так сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожило, что это состояние затягивается, и понемногу ее покинуло радостное настроение, которое так раздражало Сураму. Она сама разбиралась в медицине, и с точки зрения психиатра находила состояние доктора весьма неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсутствие у него интереса и энергии, как прежде — его фанатический пыл и переутомление. Неужели затянувшаяся меланхолия превратит человека некогда блестящего ума в безнадежного идиота?
Однако к концу мая произошла внезапная перемена. Потом Джорджина часто вспоминала мельчайшие детали, связанные с ней — такие незначительные, как присланная Сураме накануне коробка с алжирским почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприятный запах, и внезапная сильная гроза — крайне редкое для Калифорнии явление, — разразившаяся в ту ночь, когда Сурама пел свои монотонные молитвы за запертой дверью в подвале громче и напряженнее обычного.
А потом был солнечный день, и она собирала в саду цветы для столовой.
Войдя в дом, она мельком увидела своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей толстой тетради для наблюдений и делая новые записи уверенными росчерками пера.
Он был бодр и энергичен, и в его движениях чувствовалась живость, когда он переворачивал страницу за страницей или брал книгу из стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и облегчением поспешила поставить цветы, но когда она вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там уже не было.
Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть, работает в клинике и обрадовалась при мысли, что его прежний ум и целеустремленность вернулись к нему. Понимая, что бесполезно из-за него откладывать завтрак, она поела одна и отложила немного еды на случай, если он неожиданно вернется. Но он все не приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда она вышла погулять среди роз, все еще трудился в большой, обшитой прочными досками клинике.
Бродя среди благоухающих цветов, она увидела, как Сурама отбирал животных для опытов. Она хотела бы реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсутствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с такою силой впившись длинными костлявыми пальцами в пушистые бока, что она заверещала от испуга и боли. От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее прогулка закончилась. Все ее существо протестовало против того неодолимого влияния на ее брата, которое приобрел этот человек, и она с горечью подумала о том, что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из них был слугой, а кто — господином.
Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и Джорджина заключила, что он поглощен одним из самых долгих своих опытов, а значит, полностью потерял контроль над временем. Ей очень не хотелось ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожидаться бесполезно, она написала бодрую записку, положила ее на стол в библиотеке, а затем решительно отправилась к себе.
Она еще не совсем заснула, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась к библиотеке, остановившись, лишь когда услышала голоса из-за приоткрытой двери.
Разговаривали Кларендон и Сурама, и она ждала, когда слуга уйдет.
Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напряженный тон и содержание разговора показывали, что он обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась слушать, она невольно улавливала то одну, то другую фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст, который, будучи не до конца понятен ей, сильно испугал ее.
Страница 11 из 23
