Немногим известна подоплека истории Кларендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть подоплека, до которой так и не добрались газеты. Незадолго до пожара Сан-Франциско эта история стала настоящей сенсацией в городе — как из-за паники и сопутствовавших ей волнений, так и вследствие причастности к ней губернатора штата.
Добавить в моё избранное
79 мин, 33 сек 6500
Он умер после полуночи в жесточайших мучениях, с такими воплями и в таких корчах, что сиделки чуть не сошли с ума от страха. Доктор принял это известие с обычным спокойствием, каковы бы ни были его чувства как ученого, и приказал захоронить тело в негашеной извести. Затем он совершил обычный обход.
Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь. На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживавшийся теории о незаразности этого страшного недуга, явно терял авторитет и был поставлен в затруднительное положение отказом сиделок ухаживать за больными. Ими двигала не добровольная преданность тех, кто жертвует собой ради науки и человечества. Это были заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, которых они не могли получить иным путем, но когда цена стала слишком высока, они предпочли отказаться от этих привилегий.
Но доктор все еще был хозяином положения. Посоветовавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное сообщение своему другу губернатору, он проследил за тем, чтобы заключенным предложили специальное денежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твердо, и ничто не могло поколебать его самообладания и решимости. Известия о новых случаях вызывали у него лишь отрывистый кивок головы. Казалось, усталость была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке по всей огромной каменной обители скорби и несчастья.
На следующей неделе заболело более сорока человек, и пришлось приглашать сиделок из города. В это время Кларендон очень редко уходил домой и часто спал на койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной самоотверженностью отдаваясь служению медицине и человечеству.
Затем появились первые глухие предвестники той бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом, как туман с залива. Репортеры, для которых сенсация была прежде всего, давали волю воображению и торжествовали, когда наконец смогли отыскать в мексиканском квартале больного, у которого местный врач, возможно, любивший деньги больше, чем истину, определил черную лихорадку.
Это стало последней каплей. При мысли о том, что смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот исторический исход, весть о котором вскоре должен был разнести по всей стране перегруженный телеграф. Паромы и гребные шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки — все это спешно приспосабливалось для немедленного использования. Сосалито и Тамальпаис, находившиеся на пути в Сан-Квентин, тоже включились в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать лишь самые основные потребности почти вымершего, парализованного страхом города.
Деловая жизнь — исключение составляли конторы докторов-мошенников, торговавших «верными средствами» и«профилактическими лекарствами» против лихорадки — быстро угасала. Поначалу в барах предлагали«лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что население предпочитает, чтобы его дурачили более профессиональные шарлатаны. На непривычно тихих улицах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как юристы и служащие окружного суда один за другим поддавались искушению спасаться бегством.
Даже доктора бежали в большом количестве — многие из них ссылались на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну неделю Сан-Франциско превратился в тихий и обескровленный город, где свет, энергия и водопровод действовали едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а конные повозки и вагончики канатной дороги служили жалкой пародией на транспорт.
Это было время всеобщего упадка. Долго так продолжаться не могло, поскольку нельзя было не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась, несмотря на несколько случаев заболевания тифом в антисанитарных условиях палаточных пригородных поселков. Руководители общества и прессы посовещались и начали действовать, используя тех же самых журналистов, которые приложили немало сил для возбуждения паники, но теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло.
Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь. На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживавшийся теории о незаразности этого страшного недуга, явно терял авторитет и был поставлен в затруднительное положение отказом сиделок ухаживать за больными. Ими двигала не добровольная преданность тех, кто жертвует собой ради науки и человечества. Это были заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, которых они не могли получить иным путем, но когда цена стала слишком высока, они предпочли отказаться от этих привилегий.
Но доктор все еще был хозяином положения. Посоветовавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное сообщение своему другу губернатору, он проследил за тем, чтобы заключенным предложили специальное денежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твердо, и ничто не могло поколебать его самообладания и решимости. Известия о новых случаях вызывали у него лишь отрывистый кивок головы. Казалось, усталость была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке по всей огромной каменной обители скорби и несчастья.
На следующей неделе заболело более сорока человек, и пришлось приглашать сиделок из города. В это время Кларендон очень редко уходил домой и часто спал на койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной самоотверженностью отдаваясь служению медицине и человечеству.
Затем появились первые глухие предвестники той бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом, как туман с залива. Репортеры, для которых сенсация была прежде всего, давали волю воображению и торжествовали, когда наконец смогли отыскать в мексиканском квартале больного, у которого местный врач, возможно, любивший деньги больше, чем истину, определил черную лихорадку.
Это стало последней каплей. При мысли о том, что смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот исторический исход, весть о котором вскоре должен был разнести по всей стране перегруженный телеграф. Паромы и гребные шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки — все это спешно приспосабливалось для немедленного использования. Сосалито и Тамальпаис, находившиеся на пути в Сан-Квентин, тоже включились в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать лишь самые основные потребности почти вымершего, парализованного страхом города.
Деловая жизнь — исключение составляли конторы докторов-мошенников, торговавших «верными средствами» и«профилактическими лекарствами» против лихорадки — быстро угасала. Поначалу в барах предлагали«лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что население предпочитает, чтобы его дурачили более профессиональные шарлатаны. На непривычно тихих улицах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как юристы и служащие окружного суда один за другим поддавались искушению спасаться бегством.
Даже доктора бежали в большом количестве — многие из них ссылались на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну неделю Сан-Франциско превратился в тихий и обескровленный город, где свет, энергия и водопровод действовали едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а конные повозки и вагончики канатной дороги служили жалкой пародией на транспорт.
Это было время всеобщего упадка. Долго так продолжаться не могло, поскольку нельзя было не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась, несмотря на несколько случаев заболевания тифом в антисанитарных условиях палаточных пригородных поселков. Руководители общества и прессы посовещались и начали действовать, используя тех же самых журналистов, которые приложили немало сил для возбуждения паники, но теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло.
Страница 4 из 23
