Нянька

—  Это они тебя так уделали?

—  Это? — он прикасается к синяку и морщится. — Нет, это старшие братья вон той, белой. Оказывается, они оба не прочь помахать кулаками. Одного то я успел хорошенько взбодрить, в вот второго совершенно не ожидал… — он смеется. — Но было весело. Я не пожалел, что сходил к ним.

—  Ты что притащился к ним домой? — шиплю я, чувствуя, как сердце лезет под кадык.

—  С ума сошла? Нет, конечно. Я успел зацепить их еще на улице.

Тимур смеется, а до моей паники считанные мгновения — три, два, один… поехали!

—  Ты вообще соображаешь, что делаешь? — огромными усилиями я сдерживаю себя от полноценного крика, и мой голос сейчас звучит, как простуженная кобра, которой наступили на хвост. — Мне и так прохода не дают, а теперь еще и ты со своими…

—  Эй, эй… успокойся. Остынь.

—  Остыть? — мои руки становятся холодными. — Остыть? — сердце неистово стучит в висках. — Ты хоть представляешь, что сейчас начнется? Я матери не рассказываю только потому, что не хочу усугублять, а ты взял инициативу на себя и превратил мою жизнь в ад!

—  Да подожди ты кипятиться! Какой ад? Тебя больше и пальцем не тронут.

—  Да с чего бы?

—  С того, что я лично поручился за тебя! Я понимаю, глядя на мое лицо и не скажешь, но поверь мне — тем двоим я навалял от души…

Я снова перевожу взгляд на блондинку и читаю в её глазах полную самоотверженность — ей крайне фиолетово, кому ты там навалял, ей вообще нет дела до того, что произойдет в будущем с её братьями — она отсчитывает минуты до последнего звонка, чтобы вдоволь отыграться на мне за свое фиаско, за нежелание Тима подчиняться и молчать, за то, что сейчас рыжая вот-вот расплачется.

—  Ты идиот, Тимур!

Тим смотрит на меня и в его глазах вспыхивает обида:

—  Зачем ты так?

—  А как нужно? Я просила тебя?

Улыбка окончательно сошла с его губ. Взгляд мечется по моему лицу, пытаясь понять, не шучу ли я?

Нет, Тимур! Какие уж тут шутки?

—  Тебя никто не просил делать этого! С какой стати ты вообще вмешиваешься в мою личную жизнь?

—  Тань…

—  Чего «Тань»? Как я, по-твоему, теперь буду выпутываться из этого дерьма? Как мне домой сегодня идти?

—  Я же говорю — никто теперь не тронет тебя.

—  Это ты ей расскажи… — говорю я и киваю в сторону четырех змеиных голов в противоположном углу коридора.

Он оглядывается и смотрит, как блондинка, не скрывая своей ненависти, сверлит нас своих карими глазами. Взгляд Тимура окончательно теряет былую браваду и становится задумчивым. Это с парнями работает, да и то не со всеми, но с большей частью — ты меня побил — я тебя услышал. А вот с девочками… Девочки бывают очень настырными, девочки умеют затаиться и ждать. Девочки хорошо помнят былые обиды и некоторые из них готовы годами сидеть в засаде, лишь бы получить свое — отмщение и полное удовлетворение. И если не сегодня, то завтра.

—  Я провожу тебя домой, — говорит он.

—  И завтра?

—  И завтра, — согласно кивает он без тени сомнения. Я смотрю на него и думаю — ведь и правда, идиот, будет провожать меня каждый день.

—  А когда ты заболеешь? Или когда у нас ленты не совпадут? А если мне, черт возьми, просто захочется пойти домой одной? Что, будем ходить вместе, пока смерть не разлучит нас?

Тимур смотрит на меня глазами побитой собаки, Тимур говорит:

—  А почему бы и нет?

Тимур всматривается в моё лицо и ждет. Тимур нервно закусывает губу и опускает глаза, чтобы снова поднять на меня взгляд, который судорожно бегает от моих глаз к моим губам. Назад дороги нет. Есть такие вопросы — вопросы-тесаки — они отсекают определенные моменты, разделяя жизнь на «до» и«после». Это вопросы, которые не дают пространства для маневра. И даже оставаясь без ответа, они припирают тебя к стене, заламывают руки и не желают ничего слушать. Они отсекают пути к отступлению. И Тимур это понимает. Тимур подходит ко мне чуть ближе, Тимур еле слышно говорит:

—  Ты одна не видишь, как я на самом деле отношусь к тебе. Все видят, а ты — нет. Как же так, Тань?

Ну, всё… теперь уж точно никуда не денешься.

—  Может, я не хочу быть друзьями? — настаивает он. — Может, мне уже давно надоело притворяться, что ничего между нами особенного не происходит? Вот по мне так все между нами — особенное.

Да что ж ты будешь делать…?

—  Никакие мы не друзья, Тань. Ты мне нравишься…

—  Так… все! — говорю я.

Мое лицо пылает, мои руки холодны, моя спина покрыта ледяным потом, а кишки стянуло так, что не шевельнуться. Я не просто говорю, я выплевываю из себя слова вместе со страхом:

—  Ты мне не нравишься. Понятно?

Краска сходит с его лица, делая глаза еще ярче, губы еще тоньше. Он хмурит брови, кусает губу так, что та становится бледно-лиловой.