Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1654
А я говорю:
— И моя жизнь касается только меня. Не лезь ко мне и больше не суй нос в мои дела, понятно?
Я разворачиваюсь и иду в класс, не желая слушать, что он ответит мне.
Я и раньше была слишком труслива, чтобы дружить с ним, а теперь…
Боящийся несовершенен в любви3. Откуда это? Где я это слышала? Неважно. Важно то, что трус не умеет любить. При первой же опасности он бросит вас, спасая собственную шкуру. Отвернется от вас на глазах у людей, если ему станет страшно. Открестится от вас, если его как следует припугнуть.
Я сижу за другой партой. Не стесняясь признавать поражение, я специально села в крайнем правом ряду и теперь искоса смотрю на четверку, сидящую в крайнем левом. На рыжей совсем нет лица — она бледная, её голова повисла и едва не касается носом парты. Я смотрю на неё и думаю — чего так убиваться? Нет, ну серьезно? Это всего лишь парень. Моя нога нервно дергается под партой, а мысли судорожно мечутся в голове. Всего лишь парень… Может, мне просто поговорить с ней? Может, никто из её подруг не может рассказать ей, что есть вещи гораздо страшнее, чем мальчик, который отверг твою влюбленность? Есть вещи, от которых так просто не избавиться и которые не так-то просто забыть, закрасить, зачистить, вымыть из своей памяти. Например, замедленные кадры твоей жизни, в которых ноги твоей лучшей подруги взмывают в воздух, тело переворачивается через перила моста и срывается вниз, летя головой прямо на камни…
Воют волки за углом,
Мы с тобой гулять идем.
Да ведь никакими словами не объяснишь этого…
Как описать ей глаза Аньки в момент, когда её тело перевешивается через край хлипких перил? Огромные, полные страха, ужаса, распахнутые, и оттого хрустальные, словно голубой лед — там искрится непонимание, удивление по-детски наивное неверие в происходящее.
Мимо старого крыльца,
Где видали мертвеца.
Моя нога отстукивает ритм, ладони — холодные и мокрые. Я поглядываю на блондинку — её лицо полно решимости и ярости, такой очевидной, что не нужно иметь семь пядей во лбу — после лент меня ждет нечто незабываемое.
Речку бродом перейдем,
Где сомы размером с дом.
Она даже не смотрит на меня — она уставилась на учителя мертвым взглядом, и ждет. Как кобра. Рядом рыжая, мрачнее тучи. Её подружки пытаются разговаривать с ней, но та и слушать не хочет — она с упоением лелеет свою отверженную любовь, наслаждаясь самоистязанием, доводя его до исступления, до абсурда. Ей очень хочется быть несчастной, и она от всей души жалеет себя.
Мимо с кладбища, где нас
Зомби чмокнет в правый глаз.
Мое сердце грохочет внутри меня, мои руки начинают трястись, и я уже с трудом сдерживаю ритм дыхания. Может, уйти раньше? Сказать, что заболела? Наврать преподавателю, что меня тошнит или температура? А может, просто выйти, никому ничего не объясняя? Схватить рюкзак — да и вон из класса? И что потом? Что тогда? Завтра мне — куда? Маме я что буду говорить? Нога дергается под столом, и я уже не чувствую своих рук…
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна…
А в следующее секунду мир вокруг меня плавится, как раскаленное стекло.
Реальность вокруг дрогнула — еле уловимое движение воздуха, будто марево перед глазами, подернулось, сжало воздух, делая его видимым, превращая в прозрачный кисель, и первой мыслью в моей голове становится: доигралась — отслоение сетчатки на нервной почве. Но поворачиваю голову, и никаких мыслей в голове не остается.
Черное, мерзкое, сломанное — оно стоит у стены в проеме между окон и его странно подергивает — словно тысяча крохотных иголок разом вонзаются в каждый квадратный сантиметр его тела. Оно смотрит прямо на меня. Его тело содрогается, сжимается, сводимое слабыми, еле заметными судорогами. Его как — будто коротит. Оно выгибает шею и выворачивает голову под неестественным углом — я слышу отвратительный хруст позвонков. Его единственный глаз внимательно следит за мной. Я открываю рот в попытке заговорить, но слова застревают в горле. Каждое его движение создает иллюзию стробоскопа — дерганое, резкое перемещение объекта с пропущенными кадрами — вот его нога, с черной, сожженной до углей кожей, поднимается, местами лоснясь блеском, словно что-то прозрачное и густое сочится сквозь трещины во всем его теле. Оно делает шаг вперед, рвано, неуклюже, неестественно выгибая коленный сустав — не вперед, а вбок. Мое сердце неистово колотит меня изнутри. Его нога бесшумно перемещается вперед, таща за собой кривое, тощее тело, которое судорожно вздрагивает, перенося свой вес. Тело — обугленное, сожженное до черноты почти не имеет мышц — тонкое и асимметрично выгоревшее до самых костей, с куцыми клочками плоти, пригоревшей к скелету. Подрагивает и сжимается. Оно смотрит на меня. Я смотрю на людей вокруг — никто не видит его.
— И моя жизнь касается только меня. Не лезь ко мне и больше не суй нос в мои дела, понятно?
Я разворачиваюсь и иду в класс, не желая слушать, что он ответит мне.
Я и раньше была слишком труслива, чтобы дружить с ним, а теперь…
Боящийся несовершенен в любви3. Откуда это? Где я это слышала? Неважно. Важно то, что трус не умеет любить. При первой же опасности он бросит вас, спасая собственную шкуру. Отвернется от вас на глазах у людей, если ему станет страшно. Открестится от вас, если его как следует припугнуть.
Я сижу за другой партой. Не стесняясь признавать поражение, я специально села в крайнем правом ряду и теперь искоса смотрю на четверку, сидящую в крайнем левом. На рыжей совсем нет лица — она бледная, её голова повисла и едва не касается носом парты. Я смотрю на неё и думаю — чего так убиваться? Нет, ну серьезно? Это всего лишь парень. Моя нога нервно дергается под партой, а мысли судорожно мечутся в голове. Всего лишь парень… Может, мне просто поговорить с ней? Может, никто из её подруг не может рассказать ей, что есть вещи гораздо страшнее, чем мальчик, который отверг твою влюбленность? Есть вещи, от которых так просто не избавиться и которые не так-то просто забыть, закрасить, зачистить, вымыть из своей памяти. Например, замедленные кадры твоей жизни, в которых ноги твоей лучшей подруги взмывают в воздух, тело переворачивается через перила моста и срывается вниз, летя головой прямо на камни…
Воют волки за углом,
Мы с тобой гулять идем.
Да ведь никакими словами не объяснишь этого…
Как описать ей глаза Аньки в момент, когда её тело перевешивается через край хлипких перил? Огромные, полные страха, ужаса, распахнутые, и оттого хрустальные, словно голубой лед — там искрится непонимание, удивление по-детски наивное неверие в происходящее.
Мимо старого крыльца,
Где видали мертвеца.
Моя нога отстукивает ритм, ладони — холодные и мокрые. Я поглядываю на блондинку — её лицо полно решимости и ярости, такой очевидной, что не нужно иметь семь пядей во лбу — после лент меня ждет нечто незабываемое.
Речку бродом перейдем,
Где сомы размером с дом.
Она даже не смотрит на меня — она уставилась на учителя мертвым взглядом, и ждет. Как кобра. Рядом рыжая, мрачнее тучи. Её подружки пытаются разговаривать с ней, но та и слушать не хочет — она с упоением лелеет свою отверженную любовь, наслаждаясь самоистязанием, доводя его до исступления, до абсурда. Ей очень хочется быть несчастной, и она от всей души жалеет себя.
Мимо с кладбища, где нас
Зомби чмокнет в правый глаз.
Мое сердце грохочет внутри меня, мои руки начинают трястись, и я уже с трудом сдерживаю ритм дыхания. Может, уйти раньше? Сказать, что заболела? Наврать преподавателю, что меня тошнит или температура? А может, просто выйти, никому ничего не объясняя? Схватить рюкзак — да и вон из класса? И что потом? Что тогда? Завтра мне — куда? Маме я что буду говорить? Нога дергается под столом, и я уже не чувствую своих рук…
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна…
А в следующее секунду мир вокруг меня плавится, как раскаленное стекло.
Реальность вокруг дрогнула — еле уловимое движение воздуха, будто марево перед глазами, подернулось, сжало воздух, делая его видимым, превращая в прозрачный кисель, и первой мыслью в моей голове становится: доигралась — отслоение сетчатки на нервной почве. Но поворачиваю голову, и никаких мыслей в голове не остается.
Черное, мерзкое, сломанное — оно стоит у стены в проеме между окон и его странно подергивает — словно тысяча крохотных иголок разом вонзаются в каждый квадратный сантиметр его тела. Оно смотрит прямо на меня. Его тело содрогается, сжимается, сводимое слабыми, еле заметными судорогами. Его как — будто коротит. Оно выгибает шею и выворачивает голову под неестественным углом — я слышу отвратительный хруст позвонков. Его единственный глаз внимательно следит за мной. Я открываю рот в попытке заговорить, но слова застревают в горле. Каждое его движение создает иллюзию стробоскопа — дерганое, резкое перемещение объекта с пропущенными кадрами — вот его нога, с черной, сожженной до углей кожей, поднимается, местами лоснясь блеском, словно что-то прозрачное и густое сочится сквозь трещины во всем его теле. Оно делает шаг вперед, рвано, неуклюже, неестественно выгибая коленный сустав — не вперед, а вбок. Мое сердце неистово колотит меня изнутри. Его нога бесшумно перемещается вперед, таща за собой кривое, тощее тело, которое судорожно вздрагивает, перенося свой вес. Тело — обугленное, сожженное до черноты почти не имеет мышц — тонкое и асимметрично выгоревшее до самых костей, с куцыми клочками плоти, пригоревшей к скелету. Подрагивает и сжимается. Оно смотрит на меня. Я смотрю на людей вокруг — никто не видит его.
Страница 14 из 49
