Нянька

Вторая нога — кость, завернутая в обугленную кожу, поднимается, кадры выпадают, и вот она уже обгоняет первую. Его голова дергается из стороны в сторону, спина выгибается в судорогах, руки танцуют в агонии. Существо замирает напротив парты, за которой сидит блондинка, все еще глядя на меня жутким лицом, от которого я не могу оторвать глаз — кожа, черная и рваная, плотно обтягивает череп, похожий на человеческий, и так сильно натянута, словно невидимая рука тащит её к затылку, где кожа собирается, как ткань — мерзкая, черная и живая — она разрывается на куски плоти, свисающие с черепа. Жуткое лицо — голова вытянута вперед, словно кто-то тащил его за нос. Существо дергает плечом и изгибает шею. Они живые — куски кожи на его голове, они — как змеи. Я вижу его глаз — он смотрит на меня, не отрываясь. Его тело скрючено, словно стянуто невидимой веревкой. Куски кожи на его голове — как щупальца. Меня душит страх, но не резко, не в одно мгновение, он ласково заливает меня волной, и я чувствую, что задыхаюсь — медленно, мучительно. Там, где должен быть второй глаз — пустая глазница. Мне нечем дышать. Его рот — разорванная плоть между носом и подбородком, раскрывается в беззвучном крике, я не вижу там ничего, кроме темноты. И вдруг его складывает пополам — резко, быстро, словно кто-то ударил его, и его тело с мерзким шлепком падает на парту между блондинкой и рыжей. Я едва не кричу! Никто не видит его! Блондинка в паре сантиметров от его лица, но сидит, словно замороженная и смотрит на доску. На заднем фоне — голос преподавателя, а мерзкое нечто оглядывает блондинку, внимательно всматриваясь в её лицо, волосы, шею, плечи. Его дергает, его тело неестественно льнет к столу, растекаясь по нему, как резиновое. Мерзкая, липкая слизь стекает с его рук и тела прямо на стол. Я пытаюсь набрать воздуха, пытаюсь вздохнуть, но не слышу собственного вдоха, а лишь гулкий, быстрый бой сердца в ушах. Его щупальца на голове оживают и поднимаются вверх — они тянутся к блондинке. Их так много, они тонкие и рваные, их концы остры, словно иглы, и они приближаются к ней.

Звенит звонок. Смотрю на двери, откуда доносится звук, и шумно, жадно втягиваю воздух под трель окончания ленты. Поворачиваю голову, смотрю на парту блондинки.

Там никого нет.

Я дышу быстро, часто. Я не могу подняться с места — мои колени трясутся, мои ноги не работают. Что это было? Я оглядываю класс — студенты поднимаются с мест, складывают тетради в сумки и рюкзаки, преподаватель завершает свою лекцию пояснением к домашнему заданию. Я не чувствую ног.

Что это было? Неужели никто больше не увидел это?

Никто. Никто кроме меня.

Но тут я слышу тихий, недоуменный возглас блондинки:

—  Твою мать, что это за хрень?

Я смотрю, как она кривит лицо от омерзения — она поднимает сумку над партой, и с неё капает прозрачная, тягучая слизь.

За слова «твою мать» и«хрень» блондинка была задержана в кабинете для разговора с преподавателем. Вместе с её подружками.

Это дало мне спасительное время.

Я еду в автобусе и затравленно шарю глазами по сторонам. Я ищу черную тварь. Ищу и не нахожу.

Домой я буквально залетаю — мамы дома еще нет. Я мчусь наверх, в свою комнату. Хлопнув дверью так, что пугаюсь сама, я забираюсь с ногами на кровать и отползаю в дальний угол. Господи, что это было? Мое сердце — отбойный молоток, ноги — не мои, я их просто не чувствую, руки — ледяные, в груди — пожар. Господи, что это было? Я вцепилась глазами в дверь своей комнаты. Я жду. Чего?

Проходит целая вечность, прежде чем мое тело перестает трястись.

С приходом мамы мне становится легче, но все же засыпаю очень долго, почти под утро, и сплю отвратительно.

Утро. Я говорю маме, что плохо себя чувствую. Сегодня пятница, и я умоляю её дать мне три дня, чтобы отлежаться. Она задает кучу вопросов, внимательно выслушивает ответы, ища в них скрытый подтекст или просто наглое вранье, но ни того, ни другого не замечает. Что, в общем-то, не удивительно — ни того, ни другого нет. Я, действительно, не вру о том, насколько хреново себя чувствую. И ничего между строк. Ничего, кроме первопричины — жуткой, угольно черной, с одним глазом… Но, боюсь, моей маме этого не увидеть. И не объяснить.

Как ни странно, немного подумав, мама оставляет меня дома, и как только за ней закрывается дверь, я беру свое барахло — две самые любимые книги, телефон, наушники, бутылку «Колы» — и отправляюсь на задний двор своего дома — туда, где много света и высокие стены забора. Солнце сегодня, очень яркое и очень теплое, греет по-летнему, а потому я — в джинсах, футболке и теплой кофте. Скидываю тапки и с ногами забираюсь на скамью-качели, что стоят на веранде заднего двора. Мягкий матрас и четыре небольших подушки вчера вытащила мама, и теперь я растягиваюсь в полный рост, расплываюсь по длинной качели, удобно укладываясь на мягком.