Нянька

Интересно, где работала незолотая молодежь до того, как начали массово открываться автомойки? Это хорошо, что ворота уже открыты, иначе пришлось бы продираться мимо администратора, а это мне сейчас совершенно ни к чему. Я прохожу мимо троих, что курят у самых ворот и устремляюсь прямо в облако пара, музыки и болтовни. Прохожу мимо одного поста, второго, третьего, подхожу к четвертому и изо всех сил напрягаю глотку:

—  Привет. Нам надо поговорить.

Он поворачивается ко мне, и задумчивый взгляд обретает осмысленность — грубую и жестокую. Не выключая «Кёрхер6», он отводит глаза и кричит, пытаясь переорать автомат:

—  Я занят!

—  Хрена с два! Ты просто говорить не хочешь! — ору я.

—  Хотел деликатнее!

—  В задницу твою деликатность! Мне очень нужно поговорить!

—  Мне некогда!

—  Значит, я буду ждать, пока освободишься! — крикнула я, развернулась и пошла на выход. Мне все равно стоять ли возле ворот мойки или у него над душой — домой мне дороги нет, так что выбирать не из чего.

Тим смотрит мне в спину и хмурит брови — так он становится похожим на сурового самурая — а затем выдыхает, матерится и кричит кому-то из парней, чтобы тот подменил его.

Он догоняет меня у самых ворот. Честно говоря, когда я слышу его топот за своей спиной, с меня словно снимают слона, который все это время сидел на моей шее. Он поравнялся со мной, мы огибаем здание и заворачиваем за угол, где практически никогда нет людей и шума — здесь можно нормально поговорить.

—  Что случилось? — спрашивает Тимур.

Я поднимаю глаза. Синяк стал еще темнее, а по краям уже превратился в тошнотворно-желтый, густые черные брови нахмурены, глаза смотрят в пол и время от времени бросают на меня взгляды, словно камни — крохотные, быстрые и весьма болезненные. Губы поджаты, нос — в пол. Опускаю глаза — руки в карманах. Он переминается с пяток на носки. Психует. Конечно, я бы тоже психовала, если бы мне дали от ворот поворот на глазах у изумленной публики. Понятно, что никто толком не слышал, о чем мы говорили, но те, у кого ушки на макушке да нет проблем с совестью, кое-что да услышали. А те из них, у кого язык, как помело, не побрезговали растрезвонить новость по всему учебному заведению. Опыт показывает, что если в этом нехилом уравнении остается всего лишь один — единственный человек — на следующий день о тайнах твоей личной жизни знает весь колледж.

Ну и с чего мне начать? Сказать, что мне жаль? А если мне не жаль? Если я была совершенно откровенна тогда и не хочу врать сейчас? Я в него не влюблена ни капельки, но он — мой самый близкий человек. Так неужели я виновата в том, что он — мужского пола и весьма некстати влюблен? Мне сейчас позарез нужен друг, а не парень, так как мне отделить одно от другого и, желательно, без использования хирургической пилы и скальпеля?

—  Мне мерещится жуткая тварь, — говорю я. — Я вижу то, чего нет.

Смотрю на его глаза, которые становятся круглее, на открывающийся рот, слышу ошарашенное безмолвие и думаю — угадала я или нет?

Мы сворачиваем к узкой улочке, что ведет к моему дому и остаемся совершенно одни — если еще пару кварталов назад мимо проходили люди, то здесь уже никого нет. Мы идем вдвоем в кромешной тишине. Тимур обдумывает мои слова, а я мысленно благодарю его уже за тот подвиг, что он совершил для меня десять минут назад — отпросился с работы и шел со мной ко мне домой. Чтобы еще раз прояснить ситуацию и разрядить молчание, я говорю:

—  Ты только не возомни там себе невесть чего, понял? Я тебя не на церемонию лишения девственности веду, а переночевать.

—  Еще раз скажешь «лишение девственности», и я именно это с тобой и сделаю.

—  Эй, полегче!

—  А чего ты заладила? Меньше напоминай об этом…

—  Просто хочу уточнить.

—  Я тебя понял еще в первый раз.

—  Просто хочу знать, что ты понял правильно.

—  А если и неправильно, у тебя выбор есть?

Я искоса бросаю на него гневный взгляд. Он смотрит на меня и тут же примирительно улыбается:

—  Да понял я, понял.

Мы подходим к моему дому, и Тим тихонько свистит:

—  Ух ты, блин… громадина какая.

Тимур никогда не был у меня дома. Памятуя ситуацию с Анькой, я раз и навсегда зареклась знакомить мою маму с моими друзьями, и о том, что меня есть Тимур, не знает моя мама, а о том, где я живу, не знает Тимур. Дом у нас, и правда, большой, да только какой смысл в количестве квадратных метров, если ты себя чувствуешь в них как в тюрьме. Тюрьма, большая или маленькая, все равно остается тюрьмой.

—  Заходи, — говорю я и бросаю быстрый взгляд на соседский забор — почему-то мне очень не хочется, чтобы Бредовый видел, как ко мне заходит мой лучший друг.

Пока мы едим, я рассказываю все, как было, кроме того, при каких обстоятельствах мне явилась черная тварь во второй раз.