Нянька

—  То есть, она реальна? — спрашивает он, облизывая пальцы от куриного жира.

—  Еще как… — отвечаю я, потягивая сладкий чай.

—  Ну а… — Тим оборачивается, оглядывается по сторонам и снова смотрит на меня, — сейчас она тоже здесь?

Я отрицательно мотаю головой.

Интересно то, что, похоже, он мне верит. А еще интереснее, что если его это и смущает, то вида он не подает. И мне становится важно, какой из двух вариантов верен.

—  Тебя не смущает, что ты сидишь в одном доме с потенциальным психом? — спрашиваю я.

Он отрывается от куриного крыла и смотрит на меня:

—  Судя по твоим словам, не потенциальный, а вполне себе действующий.

—  Эй, эй… я бы попросила! Прибереги свои мыслишки до официального заключения специалиста.

—  А оно будет?

—  Если расскажу матери — обязательно.

—  А ты собираешься рассказывать?

Я молчу и смотрю на него, он на меня, не переставая жевать. Я говорю:

—  Не знаю, — тяжелый выдох. — Ты бы сказал?

Он снова принимается за куриное крыло и беспечно пожимает плечами:

—  Не знаю. Смотря что ей было бы нужно от меня.

—  В каком смысле?

—  Ну… Если исходить из того, что ты говоришь, она просто приходит к тебе, так?

—  Так, — согласно киваю я, глядя на то, как курица исчезает в нем кусок за куском.

—  Ну, тогда я не вижу смысла пугать мать.

—  Я тебя не понимаю.

—  Я это к тому, что… — еще один кусок курицы пропадает в нем, — что она тебя не трогает, верно? То есть, это страшно, конечно. Я бы обосрался. Но ведь если отбросить предрассудки — страшно — и только. Она тебе не причиняет вреда.

—  То есть, предлагаешь познакомиться с ней и пить чай вместе?

—  А почему бы и нет? Может, эта хрень только на вид страшная. Ну, знаешь… — он пихает в рот кусок хлеба и запивает это внушительным глотком чая, — мы просто привыкли думать, что все страшное — опасно. Думаю, это влияние голливудских блокбастеров — и не более.

У меня глаза лезут на лоб, и не только от того, что он говорит, но и от того, сколько еды в него лезет. Как его родители кормят? А Тим невозмутимо продолжает:

—  У нас на работе есть кот — жутко страшный. И я не преувеличиваю — у него одного уха нет, и он почти слепой, хвост переломан, а шерсть с него клоками лезет. Старый уже… — он откусывает от куриной ноги половину, — но знаешь, умнее и воспитаннее это скотины я еще не видел. И дело не только в том, что он гадит куда нужно, и даже не в том, что он до сих пор ловит мышей и даже крыс гоняет, хотя не видит уже ни черта. Главное — он никогда не орет, не лезет к тебе, не путается под ногами. Он приходит к тебе лишь тогда, когда точно знает, что ты ничем не занят. Откуда у безродной скотины такое чувство такта? Хрен знает. Я это к чему? Не все страшное — опасно. Так, может, тебе просто узнать… — тут он задумался или замешкался, — понять, чего оно хочет от тебя?

Смотрю на него и думаю, кто из нас больше псих?

—  Тим, у меня, возможно, начинается психиатрическое расстройство, а ты предлагаешь мне его изучить?

—  Ну, а какой выбор у тебя есть?

Или псих, или гений. Он говорит:

—  Если я что и понимаю в психических расстройствах, так это то, что если они есть — это данность, с которой ты ничего не можешь сделать. Иными словами — если ты сошла с ума, то это на всю жизнь. Так что… — он облизывает большой палец, — торопиться тебе некуда.

Я смотрю на него и понимаю, что в его словах определенно что-то есть. А еще я вижу, что его будущая жена будет всю жизнь стоять у плиты, потому как он сожрал цыпленка подчистую. Зато черная тварь рядом с ним не показывается, а это стоит того, чтобы вычистить для него холодильник.

Глава 5. Где мы двое?

Мамина рука резко поднимается, описывая в воздухе широкую дугу, и со всей силы лупит по моей щеке. Мне больно. Хотя не столько больно, сколько обидно.

—  Еще раз… — шипит мама, и я вижу, как трясется её тело, — еще раз ты выкинешь что-то подобное… — её глаза красны, под ними залегли синяки размером с мой кулак, — … я тебя посажу на домашнее обучение, и ты света белого не увидишь! Ясно тебе? — шипит она сквозь слёзы, и тонкие паутинки слюны слетают с её губ. — Ясно???

Я киваю. Я потираю щёку и молча киваю в ответ. Я смотрю, как трясется на её шее золотая цепь с крестиком, вторя беззвучному такту дрожи её тела, и думаю, что получила, в общем-то, ни за что. Это была не моя идея, и я сказала маме об этом. Лучше бы не говорила, конечно, но на тот момент я так испугалась выражения её лица, что выдала Аньку с потрохами.

Боящийся несовершенен в любви.

—  Если я еще раз услышу хоть слово об Аньке, я тебе голову оторву!

Я снова киваю. Нужно было молчать. Но я — трус.

—  Ты поняла меня?