Нянька

Подо мной камни и чуть больше десятка метров высоты — близость моей смерти делает её живой. Не знаю, что внутри у этой твари, не знаю, о чем она думает, но она смотрит на меня так, как не смотрит никто — она до смерти восхищается мной.

Мои ноги болтаются над пропастью, мои легкие распирает смех, моя голова совершенно пуста.

Я свободна.

Возвращаюсь домой совершенно не той дорогой, какой привыкла — я просто бесцельно брожу между домами, разглядывая их, словно вижу впервые. Я иду и чувствую за своей спиной жуткое черное нечто, что следует за мной, куда бы я ни пошла — оно стало частью меня так быстро и легко, что теперь я не помню, как жила до этого. Я оглядываю дома — высокие и низкие, яркие и неприметные, крохотные и огромные, словно спящие монстры, тихие, как мыши-переростки, с синими, зелеными, коричневыми крышами и пластиковыми окнами, окутанные спускающимися сумерками, и чувствую нестрах.

Как же хорошо…

Прохожу мимо одного из переулков, и мой взгляд приковывает пламя — копна ярко-рыжих волос, веснушчатый нос и совершенно пустые глаза.

Рыжая.

В мгновение ока в моей голове вспыхивает мысль — о-о-очень мерзкая, очень жуткая, и я гоню её прочь. Но она, мелкая поганка, успевает наследить. Я улыбаюсь и прохожу мимо переулка незамеченной, но мысль, наследив, незамеченной не осталась. Я снова и снова твержу себе, что она настолько отвратительна, что само её появление в моей голове ставит меня наравне с худшими мира сего.

Но, ведь и трое на одного — не самый достойный поступок, верно?

Его я увидела на подходе к дому — за одну улицу до, и честно говоря, у меня просто не было выбора — общаться или нет. Он схватил меня за предплечье и потащил за дом — самый настоящий маньяк!

—  Мне больно, блин! — пищу я.

—  А мне щекотно… — бурчит он в ответ.

Тащит и злобно пыхтит — псих, не иначе.

—  Идиот, я серьезно! — дергаюсь я и пытаюсь вывернуться, но он еще крепче сжимает мне руку, и мне ничего не остается, как послушно перебирать ногами, пытаясь успеть за его длинными, быстрыми шагами.

—  Я, знаешь ли, тоже! — рявкает он, разворачивая меня к себе лицом.

Мы застыли друг против друга под двумя раскидистыми тополями рядом с плотным, высоким деревянным забором, а сгущающиеся сумерки доделали остальное — нас никто не видел и не слышал.

—  Ты что о себе возомнила, а? Думаешь, можно вот так просто послать человека на хер?

—  Я никого не посылала! И, чтоб ты знал — я имею полное право общаться или не общаться, с кем захочу и когда захочу.

—  Хрена с два! — шипит он сквозь зубы. — Так не поступают! Так, черт возьми, не делают с теми, кто не сделал тебе ничего плохого! Я думал, мы — друзья!?

—  Тебя не поймешь, Тимур — то мы друзья, то ты влюблен, то снова друзья…

—  Я поступал так, как ты хотела! — он еле держится, он хрипит, словно пес на натянутом поводке и, наверное, если бы его воспитание позволяло ему бить женщин, давно бы врезал мне. — Я и сейчас влюблен, если хочешь знать, но ты сказала — тебе нужен друг, и я — друг. Ты сказала больше не поднимать тему наших отношений — я не поднимаю. Ты просила быть рядом — я был. А теперь ты бросаешь меня, как что-то ненужное!? Так не делают, Таня!

—  Чего ты хочешь? Что тебе нужно от меня?

Он закидывает голову назад и бессильно скалит зубы, он закидывает руки за голову, словно пытается оторвать её — он совершенно не знает, что сказать. Нет слов, и он топчется с ноги на ногу, он вертится вокруг себя. Я молчаливо смотрю на его агонию, и знаете что? Мне совершенно его не жаль. Потому что я-то точно знаю — невелика потеря. Не для меня — для него. Он — хороший, смелый и добрый, он — сильный и честный. Мне не место рядом с таким. Мое место — рядом с черной, мерзкой тварью, потому что и сама я без пяти минут чудовище. Мое место — рядом с оскотинившимся Кириллом, для которого весь мир сузился до заднего сиденья «Ская», мое место — рядом с убогой и злобной блондинкой, которая не учится ничему, кроме ненависти — только её она готова познавать в совершенстве. Мое место — рядом с Анькой, рядом с рыжей и Нянькой. Вот их я заслужила. Вот они-то мне и нужны, а хорошие и светлые, вроде Тимура должны быть с хорошими и светлыми, вроде… я даже не знаю… Не знаю, кто может составить достойную компанию такому, как он, потому что уж слишком он правильный и порядочный. Правильный до отвращения. Нельзя быть таким хорошим, потому что это вымирающий вид — подавляющая часть приспособилась и научилась быть твердой, жесткой, грубой, отрастила шипы и клыки, заросла броней по самые глаза, а оставшиеся покрылись ядом с ног до головы, как древесные лягушки. Благородство — атавизм. Ты даже не представляешь, Тимур, но многие в растерянности от твоего бескорыстия — они просто не знают, что с ним делать. И ты понятия не имеешь, как смущает людей твоя щедрость — от неё мурашки по коже и хочется бежать, куда глаза глядят, потому что нечем крыть.